Лечатся язвы.

И никто нам не нужен, никого мы не любим. Мы не будем такими, как все прочие люди. По дешёвке продали мы Теням наши души. Кто-то тихо вливает яд молитвы нам в уши. Белый пепел полоской — наша вечная плаха. Там, куда мы уходим, нет ни боли, ни страха. Наше время сквозь пальцы водой утекает. Там, куда мы уходим, нас никто не поймает.

***

— Врачеватель приходил. Я прогнал его, не поможет он нам, брат, никакой врачеватель не заштопает серебряными нитками руки того мастера, что сотворил однажды чудо. Видишь, брат, торчит одна набивка. На ходу вываливается. Хорош Многогранник, да больше такого не получится. — Плата наша такова, брат. Тем, кто говорит, что исповедь богу спасет совесть, ты не верь. Бредни это, лишь теней под глазами понабьется. — Исповедь.…исповедь… кому нужна в такое грешное время нечистых людей исповедь еще одного, высок Многогранник, а за ним никого нет, кому дело было бы, у них заботы покрупнее будут… Да только лишь тебе дело есть до остатков моего разума. Ясные, широко открытые глаза Андрея не могут поймать стекло взгляда двойника. Будто тот не в силах смотреть на свое же лицо. — Только ты и взглянуть не хочешь на меня светлыми глазами. Ухватиться и на ноги встать, равновесие обрести. Не родного ты брата ненавидишь. Себя ты ненавидишь, — больной толчок в плечо и отойти к столу с рабросанными чертежами, любовно выведенными на пергаменте. Когда стали так противны? — Не могу. Я смотрю в озеро черной, пьяной пропасти, сердце сжимается тисками за участь такую твою. Ты уж прости меня сердечно и зла не держи. Петр поддел пальцами веревку на груди, вытянул завязку и упокоил удавку на шее Андрея, оттянув узелок к груди усталыми руками. Сам повесил, на себя словно, такой подарок. Тебе, брат, не понравится. — Ты говорил, бежать нам нужно. А я… — Каждую вечность впитывал бы одиночество в твириновом мороке. Ты не хочешь спасения. Андрей перебивает эфемерные речи младшего, не дослушивая, с полуслова понимает. Говорит только не подменяя слова. Потому что сам не хочет. Знает — душа в Многограннике, а тело от души неотделимо. Так в смерти бывает. — О, нет, не каждую, брат. В той вечности, которую я утратил, так и не побывав, я был бы совсем другим. Мы были бы другими… Нет, не хочу. От это мне временами страшно… знал бы ты, как страшит меня мое равнодушие. А во лбу в это время жар пылает, да тени по углам пристраиваются, всё пялятся на меня. Взгляд Петра беспокойно снует по стенам, пытается ухватить ускользающий рассудок беспорядочным движением зрачков. Только бы не смотреть за Андреево плечо- страшно увидеть Тень за его спиной. Тень скорбящую. — Выпей со мной, брат, сделай для меня последнюю радость. Младший медлительно присел и ухватил рядом с разорванным холстом и запылившимися зелеными осколками стеклянную бутыль. Темная вязкая жидкость, густая, как петрова кровь, теплом укутывает горло Андрея, а уголка его рта касается едва осязаемый лед губ брата. Как Песчанка, сухих. Они занимаются любовью прямо на полу- не нужна нежность и лишние касания, и никому не нужно спасение. Это не секс. О, нет. Это акт отчаяния. Петр просит боль, Андрей с горечью ее дает. Болью у Стаматиных лечатся язвы. Петр привязан к башне, Андрей привязан к ее строителю. Один болен душевно, пока душевно болен второй.

***

Босые ступни неслышно пробираются к черному телу, словно боятся спугнуть притаившихся по углам мышей. Потресканная временем, обрызганная засохшей краской половица жалобно воет под весом плоти. Петр касается кончиками пальцев подгнившей мешковины, за которой упрятано серое лицо Андрея. В этом доме гостит Чума. — Ты, Андрюша, не бойся. Я побоюсь, а ты смелей. Но ты не будешь, я ведь знаю, ничего не испугает твою твердую голову и никакая Песчаная проказа не выжжет твое перочинное сердце. Слишком для нас это просто. не могут люди спастись, если не пройдут чрез все роды дел. Ты не просишь молиться. — Я помолюсь, а ты живи. Черные, как смоль, хлопья болезни застилают глаза- не разобрать цвет- крупные, как мошкара, пронизывают мешковину, касаются тела, слизистых оболочек, проникают в легкие, под эндоост, в мозг кости, селятся в нерве. Андрей позволяет брату снимать боль твирином, на двоих. — На небесах записано, кто проиграет в сегодняшнюю рулетку, — тихое скрипучее шамкание, абсолютно чужеродное в этой комнате. — Где столичный лекарь с его чудотворными склянками? — А вот он как раз и выхватил себе счастливую пулю, — в проеме двери стоит ребенок с головой крысы, больше напоминающую театральный реквизит. Только бусинки живых черных глазок продолжают внимательно наблюдать за реалистичной постановкой. Младший выуживает из груды зеленых осколков и пустых, полупустых бутылок с облезшей этикеткой едва початую склянку с крепким алкоголем и прикладывает к губам. — Все чудотворное, друг, всегда в стекле, — обращается неизвестно к кому, бормочет под нос и скошенно усмехается точности своего высказывания. Вниз по коже, к ладони стекают багровые струйки, вязкие от алкоголя — пачкают фаянс ванной. Свет молнии уже пробежал по зажатому в пальцах осколку красного стекла, значит, скоро ушей коснется последний раскат грома. Целый день дождь. Липкий и гнилой воздух наполнен Смертью. Смертью у Стаматиных лечатся язвы. Петр привязан к думам об избавлении, Андрей привязан к их родителю. Один мертв, пока мертв второй.