Самый плохой человек

«Что я здесь делаю? Что я здесь делаю?» — истерически бьётся в голове, пока на нетвёрдых ногах пробираюсь к первой парте, за которой сидит Малёк. Чувствую себя конченным кретином. Не нужно было. Не нужно было лезть в бутылку и приходить на этот чёртов факультатив. Снова. Оба смотрят с недоумением. Одноклассник — развернувшись в пол-оборота и приоткрыв рот, учитель — смешно застыв с книгой в руках. Надо же, они тут, похоже, и вправду занимаются. Занимаются. Сначала математикой, а потом… — Драсти, — здороваюсь и широко улыбаюсь, чтобы спрятать нервозность. Чёрт. Что я здесь делаю?.. — Шведов? — осторожно уточняет Судковский, отмирая и откладывая учебник. Так, словно не верит, что я и в самом деле посмел к ним заявиться. Швыряю портфель на стол и без спроса усаживаюсь рядом с Мальком. А того сразу отшвыривает к краю парты. — Ты что здесь забыл? — шепчет со злостью. С ноткой паники. Этот синий свитер с высоким горлом ему совершенно не идёт. Замечаю торчащую нитку и неопрятные катышки под мышками. Да уж, Женя никогда насчёт шмоток не парился. — Вот, решил математику подтянуть! — зачем-то объясняюсь. Учитель недовольно хмурится, пока я изображаю жизнерадостность и выкладываю тетрадки. — Другого места не нашлось? — шипит Малёк, на что я только пожимаю плечами. И Женя раздражённо хватает своё добро и демонстративно отсаживается за парту позади. Ух. Ну и ладно. И что я здесь делаю?.. И тут уже Судковский берёт себя в руки и принимается недовольно бубнеть: — Шведов, нужно было раньше об этом думать! В начале года! — резко. Складывает руки на груди, изображая суровость. — Мы здесь занимаемся по усложнённой программе. Ты ничего не поймёшь! Тебе будет трудно, ты за нами не угонишься! Что я здесь делаю? — Посмотрим, — легкомысленно отмахиваюсь, раскрывая тетрадь. Не уйду. Ни за что отсюда не уйду. …То чувство было похоже на зуд. На противный внутричерепной зуд. На нестерпимую чесотку прямо внутри головы, которая не давала ни сосредоточиться, ни просто усидеть на одном месте. Не давала думать о чём-то постороннем, кроме того, что они сегодня снова встретятся наедине… Впрочем, факультатив проходит, как обычный урок. Уравнение на доске похоже на уродливо разросшуюся гусеницу. Жирную такую, с усиками-знаками корней. Судковский объясняет подход к решению, рисует пару графиков, и сам же расправляется с уравнением, мелко исписывая всё пространство доски. Ничего необычного не происходит. Всё настолько нормально, что я забываюсь. Ковыряю парочку других примеров, что Судковский выдал для самостоятельного решения, и перестаю напряжённо ждать подвоха. Зря, конечно. Потому что Судковский в своей излюбленной манере подходит проверить, как там дела у Малькова. Даже не видя их, чувствую это. Спину сводит, и я замираю, изо всех сил вслушиваясь в шорохи позади. Что там происходит? Что?.. Резко поворачиваюсь — и вот оно. Рука на плече. Малёк сразу испуганно отшатывается, а я делаю вид, что просто хочу подсмотреть решение. В глазах плывёт. Не могу ухватить нужную строчку. Что же это такое? Почему они это делают? Почему они продолжают делать это даже при свидетеле? Голос учителя словно сквозь вату. Судковский неловко хлопает по худому плечу одноклассника, тяжело вздыхает и подходит уже ко мне. Начинает пояснять решение. Так, словно ничего странного не произошло. Не могу сосредоточиться. Хочется сбежать. Хочется провалиться сквозь землю, раствориться, телепортироваться, исчезнуть. Не могу это терпеть. Не могу находиться рядом… И понимаю вдруг. Не хочу. Я не хочу, чтобы это происходило. Не хочу, чтобы Судковский трогал Малькова. Не хочу, чтобы между ними происходило что-то большее. Не хочу знать, что какой-то старый мужик пристаёт к моему ровеснику. Не хочу думать, что теоретически могу оказаться на месте Малька. Нет. Нет! И пусть последняя мысль однозначно бредовая, но на секунду я чувствую это. Чувствую страх. И эта новая угроза со стороны сдержанного и интеллигентного математика просто не укладывается в голове. К моему счастью звенит звонок с последнего урока. Через двадцать минут школу закроют на ночь. Спешно скидываю тетрадки в рюкзак и поворачиваюсь к Малькову. — Пойдём домой вместе? — вырывается само собой. Внутри всё ещё муторно. Малёк же удивлённо вскидывается: — Вместе? — Нам в одну сторону. Круглит глаза, колеблется несколько секунд и кивает. Резко так, судорожно. Сгребает всё добро в рюкзак, но осекается от фразы учителя: — Женя, не спеши, — вкрадчиво. — У меня тут кое-что для тебя… Для самостоятельной работы. Дима, вы можете идти. — Я возле раздевалки подожду! — обещаю и вылетаю в коридор. Три шага, и замираю. Физически неприятно оставлять их наедине. А ещё мне страшно любопытно. Противно, но страшно любопытно. И поэтому спустя мгновение внутренней борьбы на цыпочках прокрадываюсь обратно к двери и заглядываю в щель. Стоят друг напротив друга. Шепчутся. Тихо так, что слов не разобрать. На лице Судковского счастливая улыбка. Очень ясная и, на удивление, очень приятная. Он что-то тихо втолковывает Мальку и радостно скалится. Улыбка очень его молодит. Придерживает Малька за плечи, заглядывает в лицо. Чуть поглаживает. У Жени же, наоборот, руки плетьми висят. Не вижу его лица. Но в позе чудится что-то такое… В сгорбленной спине и устало запрокинутой голове чудится… Какая-то… обречённость? И в жар тут же. Затапливает ужасом от внезапной страшной догадки. Неужели Малёк… Неужели Сука его заставляет?.. Но тут Женя сам резко подаётся вперёд и вверх. Встаёт на цыпочки, чтобы немного сравняться ростом. Быстро. Секунды две на всё про всё. Две секунды на лёгкий поцелуй. Поцелуй в губы. Блять. Неправда. Неправда. Блять. Вот ведь идиот. Какой же я идиот. Что я здесь делаю? Когда мысли собираются в кучу, Женя уже заканчивает складывать вещи. Судковский в последние секунды успевает запихнуть ему что-то в рюкзак. Что-то красное. Что-то маленькое и чуть блестящее на свету. — Шведов! Какого чёрта?! — шипит Малёк, когда сталкиваемся на выходе. Отпихивает и почти бежит к гардеробу. Одеваемся молча. Малёк нервный и предсказуемо взвинченный. Лихо застёгивает куртку, натягивает смешную шапку-ушанку и кое-как закутывается в полосатый шарф. До того неряшливо, что едва сдерживаюсь, чтобы не полезть поправлять. Почему-то в этот момент вспоминаю брата. Тот тоже не умеет аккуратно одеваться. И вопреки ожиданиям, Малёк почему-то не сбегает и послушно идёт рядом со мной, пока пересекаем школьный двор, а потом петляем по переулкам. Малёк живёт ближе, я — дальше, но идти нам в одном направлении. Скользко. Днём снег подтаял, но к ночи снова схватился льдом. В голове наконец-то пусто. Не упускаю ни одной раскатанной дорожки, и Малёк включается тоже. Так и движемся: то широко шагая рядом, то разбегаясь и скользя. Малёк один раз умудряется неловко упасть и рассмеяться. — Будешь ещё приходить? — спрашивает, когда мы почти у его дома. Первым нарушает молчание. И сам тут же предлагает: — Приходи! Подтянешь математику, тебе же надо! По вторникам и четвергам, в восемь вечера. Придёшь? — Ага, — киваю, немного сбитый с толку. Зачем ему?.. — Будем вместе домой ходить, — продолжает как ни в чём не бывало. От прогулки на морозе — румяный, чуть более живой. Шапка после падения набекрень. Когда доходим до его подъезда, Малёк извлекает из рюкзака шоколадку. — И, это, спасибо, что никому не рассказал. Вкладывает мне в руку и быстро скрывается за металлической подъездной дверью. Дорогая плитка в яркой алой фольге сразу начинает жечь пальцы. И спустя квартал шоколад оказывается в мусорной урне.