Самый плохой человек

Накрывает на следующее же утро. Привычно гудит будильник. За окном — глухая темнота. Кусок неба в проёме незанавешенного окна равномерно чёрный, словно пустой. Неразборчиво бубнит телевизор в соседней комнате. Мать звенит посудой на кухне. Ставлю ноги на холодный пол и пытаюсь вспомнить, какой сегодня день недели. И накрывает тут же. Сдавливает горло, перехватывает. Не могу. Мелкий на соседней кровати начинает возиться, пытаясь самостоятельно с неё свалиться. Молча подхожу и помогаю слезть и переодеться. Малой вялый совсем. Зевает во всю пасть, демонстрируя дырку от выпавшего молочного зуба. Первый у него. По утрам обычно отмалчиваюсь, чтобы не раздражать родню злобными репликами. Сегодня же ощущения в разы хуже. В желудке плещется тошнота, свет режет глаза, и всё вокруг ужасно раздражает. Бесит всё и сразу. Ощущение множится с каждой новой деталью. Плохо отмытая вилка. Ковыляние мелкого, который спросонок натыкается на углы и роняет костыли. Назойливый щебет матери. Затхлый запах отцовской куртки. И только на улице в голове чуть проясняется. Но стоит подойти к школе, как накрывает снова. Отвращение. Давит. Не могу. Смотрю на сбитые ступени крыльца, тяжёлую деревянную дверь и просто не могу. Не могу заставить себя войти. Не могу. — Швед, чего застрял? — в спину. Оборачиваюсь на хохот девчонок, и из толпы одноклассниц взгляд сразу цепляет ярко-красное пальто Катюхи. Конечно же, Катя не смеётся. Просто останавливается рядом. Смотрит. И легче почему-то. У Кати внимательные серые глаза, каре до плеч и строгий кожаный дипломат вместо рюкзака. Не знаю, как остальные, но Катя точно не станет меня осуждать, если сейчас развернусь и сбегу с уроков. Похоже, наши мысли совпадают, потому как подруга невнятно хмыкает и отворачивается. — Я химию не открывала даже, — делится, сбивая грязь с сапог. — Давай в «Шоколадницу»? Мы прогуливаем химию и потом ещё и литературу. В кафе немноголюдно, в основном забегают хмурые студенты за порцией утреннего кофе. Катя без зазрения совести завтракает за мой счёт: сминает огромный кусок творожного торта, полируя десерт карамельным латте, а после отправляет меня ещё и за мороженым. — Что за дела у тебя с Мальком? — спрашивает между делом, соскребая с шоколадного шарика подтаявшую верхушку. Разговор ни о чём вмиг становится острым. Жму плечом, не находясь с ответом, но Катя пробует развить тему. — Странный он какой-то в последнее время. — Разве? — невнятно отнекиваюсь и хватаюсь за телефон, притворяясь, что мне не интересно. Спину сводит напряжением. Пальцы судорожно нажимают на всё подряд. Вот только не надо сейчас про Малька. И про его странности тоже не надо. — В учёбу с головой ушёл, — замечает тем временем Катя. — Куда он, кстати, поступать собирается? Знаешь? — Да как все… В политех, наверное. Ага, а куда ещё? Для чего ему с Судковским математику «подтягивать»? И словно наяву перед глазами две фигуры, стоящие слишком близко друг к другу. Словно наяву синий свитер и костлявые пальцы, наглаживающие плечи Малька. Его быстрое движение. Быстрый поцелуй… — Ты чего, Швед? — окликает Катюха, и её удивлённый голос возвращает в реальность. — Чего опять бесишься? Встряхиваюсь. Проницательность Кати иногда пугает. Пытаюсь сделать лицо попроще: — Да так, навалилось что-то… — Как дома дела? — резко меняет тему. — Как там Сашка? — Малой? Да нормально… — хватаюсь за предоставленную соломинку. — Мама хочет отдать его в нашу школу, но директор сопротивляется. Говорит, что таким место в специнтернате. — Вот урод. — Ага. Сашка же нормально соображает. Просто будет в школе на коляске разъезжать. Я только боюсь… Боюсь, что его станут дразнить. И мне придётся защищать его от всяких дебилов. — Ага. — Не хочу. — И что? Всё равно же будешь. — Буду. И на закорках буду в школу носить, когда мамкина колымага опять глохнуть начнёт. — Ха, хотела бы я на это посмотреть. Разговор тухнет, и Катя принимается снова ковырять мороженое, которое явно в неё уже не лезет. За окном редкой крупкой сыпется снег. За окном серо и тоскливо, сквозь грязное стекло почти ничего не разобрать. Скорей бы лето.

***

Мы возвращаемся к английскому, после которого в расписании физкультура. И прежде чем успеваю осознать, накрывает снова. Отвращение. Чёрный вихрастый затылок. Тонкие голени. Лёгкая улыбка в мою сторону вместе с тихим «привет». Сдавливает горло. Так, что просто физически не могу ему ответить. И бесит. Бесят разом вспотевшие спина и подмышки. Бесит, что специально отворачиваюсь, когда он переодевается. Бесит, что не могу даже смотреть в его сторону. И слайдами, слайдами воспоминания. Пальцы. Поцелуй. Я словно теряю связь с реальностью. И пусть старательно убеждаю себя, что всё в порядке, и нужно просто расслабиться, перестать зацикливаться… Но всё равно, стоит только ему отдать мне пас в баскетбольной партии, как передёргивает всего. И вместо того, чтобы принять мяч, резко отбиваю. Не могу. Вокруг недовольные возгласы — я по-идиотски запорол атаку. В глазах Малька тоже недоумение. Иррациональное стыдное чувство заставляет избегать его на площадке. Я туплю и играю из рук вон плохо. Ничего не понимаю. Ничего не могу сделать. И, конечно же, в какой-то момент Малёк всё равно оказывается рядом, плечом к плечу. И всё происходит словно само собой. Секунда обжигающего прикосновения — и Малёк летит на пол. Скользит по жёлтым доскам с противным скрипящим звуком. А после шипит, цепляясь за отбитое плечо. — Шведов, мать твою! Ты что вытворяешь?! — Физрук мгновенно оказывается рядом и вздёргивает Малька на ноги. В ушах звенит. Вокруг гогот и какой-то невнятный смех, сквозь который слышу, как меня отправляют в раздевалку. Остыть. И да, это то, что мне сейчас нужно. В затхлой комнате воняет грязными носками и потом. Но здесь, в относительной тишине и одиночестве, мне лучше. Где-то с полминуты лучше. — Что за фигня?! — Малёк не отказывает себе в злости и налетает сразу же, двумя руками цепляясь за мою футболку и дёргая изо всех сил. Скрипят нитки, ворот больно врезается в шею. Так, что даже подаюсь вперёд. — Мы же нормально!.. Так чего ты?.. — Отъебись! — Стряхиваю его с себя. Интересно, он хоть понимает, что его тощую тушку я без особого труда уложу? Что здесь, когда мы один на один, его никто не защитит, и я могу… — Давай, — ухмыляется и косится на мой взведённый кулак. И когда только успел?.. — Давай! Хочешь меня ударить? Хочешь избить меня? Здесь? Так давай! Давай же! Встряхиваю. И когда только успел сам в него вцепиться? Вот же… На Мальке застиранная чёрная безрукавка с невнятным принтом. Прорези рукавов слишком широкие, и из-за этого, стягивая майку в кулаке, я ненароком обнажаю маленький тёмный сосок. Маленький и коричневый. Со светлой горошиной посередине. В голове каша, воздух словно исчезает весь. И меня хватает только ни жалкое: — Пидор. Малёк фыркает, давится смешками, пихается. Но как-то не всерьёз, просто похлопывая по плечам и груди. Ладони у него неприятно горячие. — Я-то думал, что ты нормальный, — цедит весело. — И что теперь? Хочешь всем рассказать? Давай! Расскажи! А потом посмотрим, что будет! — уже почти смеётся, словно не может себя контролировать. — Расскажи, что я пидор! Расскажи, что я грёбанный пидорас! А потом наслаждайся тем, как меня зачмырят! А Константина Андреича, — у Малька дыхание перехватывает, он давится, но всё же заканчивает: — уволят! — Посадят, — поправляю вполголоса. И отпускаю. Пальцы покалывает. Малек же тупится. Сдувается как-то разом. Отступает и беспомощно падает на противоположную лавку. — Не за что, — шепчет едва слышно. — Пока ещё не за что. Доходит, конечно же, не сразу. И я просто… Не могу. Просто сажусь напротив. Смотрю. Теперь, почему-то, могу. Руки у Малька совсем худые. И шея худая. Да и сам он сейчас… Такой жалкий. Не стану я его бить. Не могу.