Самый плохой человек

Жизнь входит в проторенную колею. Ничего страшного не происходит. Небо не валится на голову, по классу не расползаются неприятные слухи, в школу не заявляются менты и соцработники. Март тает и течёт. У отца появляется несколько заказов в новостройке, и выходные уходят на укладку ламината и плитки. Помогаю, как обычно, и получаю немного денег на карманные, а также разрешение как-нибудь устроить «посиделки» в гараже с друзьями. Ничего нового не происходит. Кроме того, что мы с Мальком отчего-то сближаемся. В голове сплошная сумятица. Больше всего ощущение похоже на затяжной грипп, из жарких лап которого никак не удаётся выбраться. Мысли тяжёлые. Мысли разбегаются, стоит только попробовать их рассортировать и сформировать собственное отношение к содомии, педофилии и, как ранее было заявлено, к большой и чистой любви двух знакомых мне мужчины и мальчика. В голове каша. Иногда кажется, что всё в полном порядке, и чужие постельные предпочтения меня совершенно не касаются. Иногда снова пробирает отвращением. И тогда вообще не понимаю, почему позволяю ему со мной разговаривать. Малёк со мной разговаривает. И после того, как расщедриваюсь на обещание, что не выдам его грязный секрет, Женя перестаёт дёргаться в моём присутствии, расслабляется и начитает болтать. Так, словно ему жизненно необходимо выговориться, а из подходящих кандидатур — только я. Для него я — единственные свободные уши, в которые относительно безопасно можно вливать всю ту муть, что варится в его голове. И хотя в основном темы разговоров банальны: домашка, новый сериал или сплетни об одноклассниках, — всё равно раз за разом вспоминает, оговаривается. Не может о нём не говорить. Вскользь замечает, что Сука, оказывается, добрый. Что развёлся пару лет назад и живёт один. Рассказывает, как тот помогает Мальку с грядущим поступлением в политех. И что Судковский «начал первым». — Я тогда сбежал, — вспоминает, когда возвращаемся с очередного факультатива. — Он ничего такого не сделал, только сказал. Но я испугался. Когда переспрашиваю, что именно сказал Судковский, Малёк бросает только невнятное «да так». Но спустя минуту молчания всё же добавляет: — Он же учитель. Всё равно пришлось идти к нему на следующий урок.

***

— А это правда, что вы с Катей опять встречаетесь? — уточняет, когда возвращаемся домой после школы. — Правда, что вы снова сошлись? Спрашивает и даже головы не поворачивает. Малёк смотрит себе под ноги, старательно обходя мутные лужи. Боится ноги промочить. А у меня правый ботинок уже протёк. Слишком много воды. Свежая сплетня гуляет по школе уже второй день. Странно, что Малёк только сейчас набрался храбрости спросить. Понятия не имею, как объясниться правильно. У нашей с Катюхой истории специфический флёр, и желания вдаваться в подробности как-то нет. — И что? — Да так, — деланно изображает равнодушие, но спустя секунду не удерживается: — Просто она, ну, странная же. И ещё, как бы это… Ну, ты же понимаешь? — В смысле? — Она же… Теряется, нервничает, пытается подобрать правильное слово. И мне даже интересно, что выберет для неё. Что выберет для объективно самой крутой девчонки в классе. И ему же лучше будет, если выдаст что-то не настолько резкое, как привычное в отношении Катюхи «шлюха». — Кто? — подначиваю. — Ветреная, — выуживает черт знает из каких закоулков памяти. Тупится тут же, а мне смешно становится. Надо же. Ветреная. Малёк нахохливается, прячет подбородок в шарф. Уши у него забавно алеют. То ли от смущения, то ли от холода. Катин предыдущий с её же слов оказался «душным мудаком», который только и мог, что рассуждать о несправедливости мира и читать посредственные стишки собственного сочинения. До него она встречалась с парнем из местной шараги. Но, к счастью, недолго, поскольку тот оказался самым настоящим наркоманом. Был ещё какой-то студент, но тот просто свалил из города. А до него — ревнивый параноик с садистскими наклонностями. А между ними — всегда я. — Просто она столько раз тебя бросала, — Женя тоже, видимо, вспоминает череду неудачных романов. — Но ты всё равно… — Что? — Сохнешь по ней, — вымучено выдает ещё одну странную формулировку. И не выдерживаю. — Малёк, ну ты даёшь! — давлюсь смешками. — Где ты таких слов понабрался? Вряд ли наши отношения с Катей можно вместить в это чудное «сохнешь». Не знаю, почему мы сошлись. Помню только, что когда родился Сашка, она чуть ли не единственная, кто не доёбывался с жалостью. О да, появление младшего брата обернулось не поздравлениями, а сочувствием. И я просто не знал, что отвечать на всякие там «не переживай» и «медицина сейчас далеко продвинулась». Я не переживал. Просто втайне мечтал, чтобы некрасивого, постоянно орущего младенца с родовой травмой мозга всё-таки сдали в детдом. Чтобы он просто исчез. Чтобы перестал мне мешать. Я злился, и поэтому подолгу гулял или оставался в школе. Ну, а Катя… Катя тоже никогда домой не торопилась. — Не боишься, что она опять тебя бросит? — прерывает поток стыдных воспоминаний. Отмахиваюсь только: — Нет. Главное, чтобы её следующий оказался нормальным парнем. Ага. Катюхе нужен какой-нибудь адекватный ровесник, а не очередной отбитый придурок, предпочитающий малолеток. А ещё лучше, чтобы она наконец-то налегла на учёбу. Грядущие экзамены и поступление в универ ещё никто не отменял. Малёк же притормаживает. Отстаёт на два шага и даже рот разевает от удивления. Губы у него какие-то воспалённые. Почти бордовые из-за того, что постоянно их жуёт. С такими привычками и таким ветром точно герпес подхватит. Или он не от ветра?.. — Это не по-настоящему, — признаюсь всё-таки. — Кате просто нужно прикрытие, чтобы бывший не приставал. Типо, у нас проснулись старые чувства и всё такое. А этот, Вадик, кажется, пусть идёт себе лесом. Конечно, не договариваю. Помимо этого Кате нужно кое-что ещё. Защита. На тот случай, если у Вадика на фоне стресса от расставания поедет крыша, и он начнёт её преследовать. Как тот, первый. — Так что, она тебя просто использует? — Малёк возмущается, снова нагоняя и подстраиваясь под мой шаг. — И тебе нормально? — А что? — Просто это как-то, — тянет, брезгливо кривя рот. — Тебе не обидно? Над тобой же смеются. — Да? — совсем не удивительно. — И почему? — Не понимаешь? Ты же перед ней стелешься. А она тобой вертит по-всякому, — путается в словах и принимается размахивать руками, помогая себе объясниться. — Виснет рядом, заставляет водить в кафешки. И домашку ты для неё делаешь. Но потом Катя всё равно оставит тебя с носом! В смысле, кинет. Жалко же. Жалко выглядит. — Я выгляжу жалким? — переспрашиваю, старательно хмурясь. Женя, конечно же, ведётся и совсем захлёбывается смущением. А мне очень хочется, чтобы он снова засунул свои обветренные, побелевшие от холода руки в карманы. — Да брось. Меня всё устраивает. Вот в самом деле. Пофиг вообще, кто там о чём думает. А Катя — мой друг. — Тогда, если вы встречаетесь не по-настоящему… Как она с тобой за это расплачивается? — Женя, блин. — Тут уже моя очередь сбиться с шага. Что за дурацкий вопрос? — Что значит «расплачивается»? — То и значит, — огрызается почему-то. — Взаимный обмен. Услуга за услугу. Ты же отваживаешь от неё бывших. А она тебе что? Не за «спасибо» же впахиваешь? — зыркает в мою сторону, спотыкается о свою же ногу, и, чертыхнувшись, начинает злобно частить: — У тебя же, наверное, много работы? Катя парней меняет, как перчатки. То один, то другой. Наверняка, у неё много опыта. Наверняка она умеет благодарить. По-всякому умеет. Да? Да? — Не гони! — осаживаю. — И вообще, чего ты на неё взъелся? Тебе-то какая разница, сколько у неё было? — Ты прав, — сникает тут же, разом переключаясь на что-то своё. — Не мне её осуждать. Уж точно не мне. — Ты о чём? — не припоминаю за Мальком неразборчивости в парнях. На мгновение даже представляю это: череду разномастных пацанов рядом со щуплым Мальком. Как они его обнимают, трогают. Задирают футболку, обнажая впалый живот. И передёргивает всего. — Просто… Просто иногда так чувствую себя… Как будто продаюсь. Меняет тему так резко, что мне требуется время, чтобы разобраться. Понять, что он опять вспомнил о Судковском. Эгоистично отбросил все мои проблемы и разом переключился на главную свою. — Константин Андреич ведь со мной занимается, помогает с будущим поступлением, — объясняется, переходя на жалобный лепет. — Как настоящий репетитор. Только денег за это не берёт. Я и не могу платить, мне нечем. Поэтому просто позволяю ему… Всякое. — Типа отсоса? — Эй! — подпрыгивает даже. — Дима! — И не ври, что не было! — Всего один раз и было! И это он!.. Я сам никогда!.. — О как. Он не заставлял тебя себе… — Нет! — И даже… — Нет! Прекрати! — обиженно пихается. — Он хороший человек. И не заставляет, если я боюсь. — Боишься?! — Да что ты к словам цепляешься! — отчаянно вскрикивает. — Не боюсь! Я только хотел сказать, что он ничего такого не требует, а я… — запинается, оттягивает шарф, чтобы остудить горящее лицо и шею. Переводит дух и снова переходит на почти-шёпот: — Мне всё время кажется, что я делаю для него недостаточно. Вот как. Недостаточно. Недостаточно, блин. Малёк стыдливо отводит взгляд, и я только сейчас замечаю, что мы дошли до его дома и теперь просто стоим лицом к лицу. Из подъезда выходит какая-то тётка, шурша пакетами и безразлично шлёпая прямо по лужам. Молчим, пока она не отходит достаточно далеко. Холодно. И не понимаю, от чего морозит больше: от пронзительного ветра, который пробирает даже под курткой, или от признаний Малька и его жертвенного «недостаточно». А что ещё нужно? Что ещё любят извращенцы-педофилы, кроме всяких поглаживаний и поцелуйчиков? И никакими дополнительными занятиями Сука никогда не заслужит всего того, что скрывается за этим грёбанным «недостаточно». Вот только Женя выглядит сейчас таким разнесчастным, что через силу заставляю себя беспечно пожать плечами и даже натянуто улыбнуться: — Не парься. Не требует — и не надо. Невнятно дёргается, а меня вдруг осеняет: — А вообще, совращение несовершеннолетних — это же статья. Ты же не хочешь Судковского в тюрьму засадить? Или именно в этом и заключается весь план? Звучит шуткой, но Малёк качает головой. И разом отрезает все мои надежды: — Есть же возраст согласия. Мне уже достаточно лет. — Ага. Достаточно. Теперь ему, блин, «достаточно». Малёк мнётся, зачем-то снимает и тут же заново закутывается в шарф, прячась в нём чуть ли не по брови. — Он теперь постоянно предлагает мне репетиторство на дому. Зовёт к себе. — Зачем? Пойдешь? — внутри странно сжимается. — Не знаю, — глухо бормочет в шарф. — Просто теперь, ну, когда ты стал ходить на факультатив, у нас не остаётся времени, чтобы побыть наедине. — Вот как. Ха, я им, оказывается, мешаю. Вот как. — Нет, ты продолжай! Ходи, — словно мысли читает. — Просто… Не знаю. Я не знаю, что делать. — Если не хочешь, не соглашайся, — единственное, что могу сейчас посоветовать. — Если на сто процентов не уверен, не соглашайся. Скажи ему, что, типа, пока не готов. — Ага, — Малёк кивает, но как-то без энтузиазма. И заканчивает разговор совсем уж бесцветным: — До завтра. Но прежде чем успевает скрыться за подъездной дверью, перехватываю за плечо. — Женя, слушай… — сердце отчего-то сжимается, а после заходится, начитает ощутимо колотиться в грудную клетку. Не понимаю, что со мной сейчас происходит. Но в голове только одна мысль Один вопрос. — Скажи, но только честно. Ты ведь на самом деле не хочешь? Не хочешь с ним… встречаться? Оборачивается. Странно смотрит несколько секунд, на лице ни единой эмоции. А после просто припечатывает: — Ты идиот? — закатывает глаза и сбрасывает мою руку. — Конечно, хочу. Женя скрывается в доме, а меня словно примораживает к земле. В голове каша. Не понимаю, почему всё так. Почему мне сейчас так отвратительно и хреново. Не хочу быть здесь. Не хочу больше ничего об этом всём знать. С меня… достаточно.