Цирк Самоубийц

      Ему хочется лезть на стены.       И он это делает.       Он кричит на всю больницу, стуча кулаком по стене, разбивая его в кровь. Белая стена пачкается брызгами крови и отваливается кусочками на пол с неприятным звуком.       Трэвис уже боится сам себя.       Он смотрит на свою дрожащую руку, осознавая, чем он сейчас занимается. И кричит громче, он слёзы свои глотает, он хочет… он хочет справедливости. Он хочет поскорее обняться с ним. Он хочет его поцеловать, и сказать, что, чёрт возьми, он по нему скучал и он его любит.

Очень сильно.

      Парень грызёт свои окровавленные ногти, он дёргается, скулит, кричит, просит и умоляет. Задыхается, хватается за всё, что только может.       — Сал… Сал, Сал, Сал… — он повторяет его имя как мантру, зовёт.

Сал, Сал, Сал, Сал, Сал… Сал, Сал… Сал… САЛ!!! САЛЛИ!!!

      А потом Трэвис, с ужасом в глазах, смотрит на только что вернувшихся из столовой друзей. Что же он сделал сейчас?       — Я… Я-я…       Ларри в ужасе подбегает к нему, а потом выводит из палаты — не зная куда, он ведёт и идёт сам, ища спасение и помощь везде. В стенах, окнах, дверях… Что будет дальше — он не имеет и малейшего понятия.       Хочется верить в то, что всё это скоро закончится.

***

      От этих срывов, кажется, сходить с ума начинают все. Эшли постоянно рыдает в подушку, умоляя перестать, умоляя очнуться. Ника лишь слушает эти вопли, смотря в стену пустым взглядом. Не понимая. А Ларри волосы на себе рвать хочет, он лишь пощёчину освежающую Трэвису даёт, он трясёт его за плечи, смотрит умоляющим взглядом, в котором слёзы накапливаются, и говорит дрожащим голосом, что терпеть ему нужно. Терпеть и ждать. Он снова бьёт его по мокрым щекам, а потом обессилено падает лбом на чужое плечо и плачет так громко, как, наверное, не плакал никогда.       — Хватит, слышишь? Хватит! Перестань, хватит!!!       Но выражение лица Джонсона сразу же меняется, стоит ему поднять голову. От слёз ничего почти остаётся, кроме мокрых щёк. Глаза стреляют злобными молниями, а потом и вовсе потухают, безразлично смотря в чужие чёрные глаза.       Трэвис слышит и не понимает. Точнее, понимает, но не хочет.       Плач Эшли становится громче. Она накрывается одеялом сильнее, прячется, никто даже не уверен, хватает ли ей там кислорода. Ника прикрывает глаза ладонью, а потом смеётся истерично, не веселясь. Не весело, чёрт возьми, это не веселит! Это сводит с ума, заставляя задыхаться!       — Прекрати пугать нас всех, ты слышишь? Ты доводишь всех, — говорит Ларри, апатично хлопая ресницами.       Блондин пытается отвести взгляд, но Ларри снова бьёт по щекам. В этот раз сильнее и больнее. Черноглазый губы в тонкую линию сжимает, а потом голову назад откидывает.

***

      — Привет, — улыбается он, а потом вздыхает обречённо, не слыша ничего в ответ. Он целует его в лоб, не один раз, и не два. Десять, двадцать, тридцать… — Я люблю тебя, слышишь? Я люблю тебя, я люблю тебя… — и так снова, по несколько раз, между поцелуями. Врач, стоящий в пороге, удивлённо моргает, а потом чешет затылок, решая, всё же, уйти. — И я скучаю, — и снова говорит это по несколько раз. — Ты ведь… не будешь злится на меня? — тихо говорит блондин, усаживаясь на кресло. Он осматривает свои руки, на которых видны порезы, и затянутые раны от избиения стен. А потом он трогает оставшиеся шрамы на лбу и срывается. Он утыкается лицом в одеяло, в том месте, где находится живот Сала. — Я грёбанный идиот, как же я устал… Сал… — звучит приглушённо. — Я такой придурок… — и, вроде бы, он чувствует то, как чужая рука зарывается ему в волосы, но в ответ снова гробовое молчание. Да даже если это и не так… пусть фантазирует. Пусть. — У меня уже слов не остаётся, ты не представляешь, что происходит… Я и сам не понимаю… — он поднимается и смотрит на расслабленное лицо. То же самое выражение лица, которое не меняется на протяжении трёх лет. — Но ты так красив, господи, я так люблю тебя… ты так прекрасен, что просто невыносим! — и он улыбается, снова утыкаясь губами в бледный и израненный лоб. — Три года… ты на три года решил взять отпуск, хах? От страданий? — он смеётся тихо, сжимая чужую руку. — Эти три года без тебя равны бесконечности без кислорода… когда же ты… разрешишь мне вдохнуть, а? — он целует чужую руку, а потом вдыхает глубоко, чтобы произнести дрожащим голосом: — малыш…

***

      Не считая срывов Трэвиса, дни в больнице пролетают обычно. Но эти белые стены, эти врачи, те же самые действия, рутина — сильно давят на мозг. А ещё ожидание. Ждать невыносимо сложно, а ещё — страшно.

Потому что ты не знаешь чего ждать.

      Ты не знаешь, проснётся ли Сал. Не знаешь, как долго ещё будешь лечится. Как долго будешь плакать от воспоминаний, от осознаний. От чужих действий и от своих. От мыслей. От всего.       Ларри держит двумя пальцами фотографию Элины и осматривает её лицо пустым взглядом. Она — пример того, кого сломило ожидание. И Ларри от этого очень больно. Невыносимо больно. И у него что-то под сердцем противно скребётся, растекается чёрной смолой. А ведь она так красиво и нежно ему улыбалась. И если б не авария… Если б не эта чёртова авария!       Парень бесшумно прячет фотографию в тумбе и трёт глаза пальцами.       — Чем займёмся? — спрашивает Эшли у всех.       Ларри не обращает на неё внимания, думая о своей жизни и не понимая, чем он это всё заслужил. В голове пролетают все моменты с Элиной, которые он смог вспомнить, но он просто уверен, что их было намного больше за тот короткий промежуток времени. Трэвис пожимает плечами, натягивая рукава пижамы на ладони, чтобы никто шрамов не увидел. Ника отрывается от гляделок с Билли, смотря на Эшли испуганным взглядом. Зеленоглазая вздрагивает, но взгляда от Джефф не отводит.       — Чего?       — Ничего?       Ларри издаёт смешок, а потом и вовсе заразительно смеётся, смотря сначала на ничего непонимающего Трэвиса, а потом на двух девушек, которые так и застыли, смотря друг на друга испуганными глазами.       Но никто не смеётся вместе с ним. И он успокаивается, пряча лицо в холодных ладонях. Как же тупо…       — А может вы что-то расскажите о себе? — тихо спрашивает Эшли.       — А ты бы только и узнавала об остальных ненужную тебе информацию, — выдыхает Ника, смотря на младшую. — Что же ты узнать хочешь? Тебе хватает того факта, что мы тут все поехавшие, — и она смеётся тихо, прикрывает рот рукой. — Или не хватает?       Кэмпбелл недовольно поджимает губы и накрывается одеялом, заставляя Джефф засмеяться сильнее.

***

      — Результаты…       Трэвис смотрит на психиатра ничего не понимая.       — Всё ухудшилось, — мужчина поднимает свой обеспокоенный взгляд на блондина и вздыхает. — Сам хоть понимаешь это?       Фелпс кивает головой, мол, да, понимаю. Но на деле-то…       — Мне кажется, это уже никогда и не улучшится…       Врач склоняет голову набок.       — В смысле? Почему ты так говоришь?       — Я… чувствую что-то неладное.       Психиатр тяжело вздыхает.       — А как твоя шея?       Трэвис раскрывает рот удивлённо. Его пентаграмма настолько перестала быть чувствительной, что он даже и забыл о ней. Это ведь значит, что она больше не будет его тревожить? Никогда?       — Я ничего не чувствую.       — А помогать другим ты ещё хочешь? — мужчина перекладывает бумаги на другой стол и ждёт ответа от пациента.       Но Трэвис молчит некоторое время, размышляя. Он неуверен в том, что он хочет кому-то помогать. Но он и неуверен в том, что он не хочет этого делать. От этих мыслей только голова болеть начинает и глаза пеленой слёз застилаются.       — Я не знаю.

Если честно, я даже не знаю, хочу ли я всё ещё жить.