Цирк Самоубийц

      Слышен звук разбивающегося стекла и дикий смех. Эшли пугается резкого звука, чуть не проливая на себя тёплый чай, а Трэвис недовольно морщится, без аппетита доедая кашу.       — Как же противно здесь находиться, — говорит блондин, которого сразу же затыкает тот же звук.       Вот только сейчас это не тарелка полетела в стену, разбиваясь на тысячу осколков.       Сейчас разбилось окно, впуская внутрь свежий воздух и карканье гадких ворон.       — Блять! — взвизгивает Эшли, смотря в сторону того самого окна. Пациенты смеются, а кто-то даже угрожает, что выпрыгнет через это окно, если ему не принесут еду повкуснее.       — Реально мерзко, — недовольно хрипит Фелпс, собираясь уйти. — Вы тоже доедайте и приходите в палату, — друзья в ответ молчат и у Трэвиса дёргается глаз.

***

      Парень поднимает руку и рассматривает её. Она смуглая, но бледная. Ровная, но в то же время кривая. Здоровая, но изранена. Чёрные глаза застывают на засохшей крови, которая перепачкала предплечье. Смоченный слюной большой палец стирает кровь, а в голову лезут мысли, о которых раньше Трэвис и не задумывался.

Сал же каждый день ранил себя. И как он жил?

      Ему было очень больно, верно? Больнее, чем Трэвису, да?

Сдастся ли Сал?

      Трэвис трясёт головой и поднимается с кровати, подходя к окну. Там как и всегда — вороны и мошки. И забор с колючей проволокой. Блондин дотрагивается к окну пальцами, чувствуя холод и выдыхает расстроенно.

Смогу ли я вылечиться?

      В палату входят друзья, сразу же идя к своим кроватям. Ника хватает Билли на руки, начиная с ним о чём-то увлечённо говорить. Трэвис, если честно, не понимает, о чём, потому что она недоговаривает слова до конца, шепелявит. Эшли укладывается в своей койке, как покойница, сложив руки на груди, из-за чего Джонсон улыбается уголком губ. Патлатый и сам так укладывается, сверля своим усталым взглядом потолок.       А Трэвис всё ещё стоит у окна. Почему-то сегодня на душе как-то погано. Так и хочется с собой что-то сделать. Или разреветься на всю больницу.

А счастье… как же хочется почувствовать настоящее счастье!

      — Вы тоже чувствуете что-то? — спрашивает Ларри. — Если честно, я этого даже как-то испугался.       Черноглазый поворачивается к ним и склоняет голову набок.       — А что именно ты чувствуешь?       Джонсон пожимает плечами.       — Не знаю. Хочется закричать, что ли, — он чешет своё запястье, оставляя белые полосы и зевает. — Я не могу этого объяснить.       — Я тоже, — кивает Трэвис. — Что-то чувствую, а что именно — не знаю. И не понимаю.       — А я думаю, что сегодня что-то случится, — тихо говорит Эшли. — Только не знаю, хорошее ли.

А Ника лишь на это всё отвечает усмешкой. Ну конечно.

***

      На губах расцветает грустная улыбка, а в глазах будто бы огоньки загораются. Парень двигает руками, ногами, а потом чувствует, как глаза слезами наполняются. Чёрт, блять…       — Поможете подняться?       Врач кивает быстро-быстро, разрешая парню ухватиться за свою тёплую руку.       — Долго, да? — он тихо смеётся, а потом качает головой. — Простите меня, пожалуйста.       — Никаких простите! Слышишь? Ты же не виноват в этом!       Голубые глаза смотрят на мужчину, а с израненного лица не исчезает улыбка. Измученная, усталая. Ненастоящая.       — Хорошо. А где мой протез? А вы доведёте меня до палаты? Я не хочу упасть.       Врач кивает.       — Я слышал всё, что вы все мне говорили, — говорит парень тихо.       У него голос хриплый. Такое ощущение, будто он пытается выдавить из себя слова с огромной силой.

Будто бы он сам не может ничего сделать, не применяя эту силу.

      — А как ты себя чувствуешь?       Голубоглазый еле дышит. Еле идёт. Еле говорит.       Но улыбается. Чёрт возьми, он улыбается, может, даже немного крепче хватается за плечо врача, чтобы не упасть, но не говорит, что он…

Ничего хорошего он не чувствует.

      — Можно я по секрету вам скажу? Только вам? То-о-о-олько вам, — тянет он, и в ответ ему кивают. Парень пытается вдохнуть побольше воздуха, после чего чувствует боль в голове и лёгких. — Мне пра-авда осталось недолго. Только не говорите никому, хорошо? И сами не бойтесь. Пожалуйста…       У врача чуть очки с носа не слетают на пол, заставляя парня вымученно улыбнуться вновь.       Дальше они идут в молчании. Но когда доходят до палаты, Сал тихо и счастливо смеётся. А потом просит врача уйти.

***

      Скрипучая дверь медленно открывается, заставляя всех замолчать и посмотреть на неё. Кого это привело сюда сейчас?       А потом…       А потом Сал кидает свой протез на кровать Трэвиса и старается быстрее к нему подойти.       — Я слышал, ты просил меня тебя ударить? — шепчет Сал, смотря в полные шока и слёз глаза. — Я тебя ударю немного иначе…       Сухие губы накрывают, уже мокрые от слёз, чужие. Фишер едва шевелит руками, пытаясь обнять блондина крепко, но терпит поражение. Руки бессильны. А Трэвис, осознав реальность, отстраняется, сжимая его в объятиях. Он начинает плакать громко, не стесняясь. Он скучал. Он ждал.       — Ну, солнце моё, чего ж ты угасаешь? — устало улыбается парень, трясущимися руками вытирая чужие слёзы. — Я тебя больше не оставлю, слышишь?

Но я этого не обещаю. Даже тебе. ОСОБЕННО ТЕБЕ.

      Сал отстраняется от блондина, который кивает ему. А потом Фишер смотрит на друзей, так же вымученно улыбаясь.       — Обнимемся?       Первая подбегает к нему Эшли, мокрым от слёз лицом тычась в чужую грудь. Сал гладит её по волосам и смотрит в пол. Девушка сжимает его в объятиях сильнее, из-за чего Сал кашляет пару раз, прикрывая рот рукой.       — Прости, прости, — говорит Фишер, прижимая её к себе. — Всё хорошо, не плачь… не плачь, Эшли, не плачь…       А потом он обнимает Ларри, говоря, что его патлы стали ещё круче, ведь они у него отросли. А потом… он смотрит на Нику усталым, и одновременно злым, взглядом.       — Я тебя ненавижу.       Вот и всё.       Больше он ей ничего сказать не может.       А Ника ему улыбается разочарованно.

Она ожидала совершенно не этого.

***

      Сидя на ступеньках, Трэвис целует шею младшего, сжимая его ладонь в своей. У Сала улыбка на губах, но взгляд слишком усталый и разбитый.       — Я помню всё, что ты мне говорил, — шепчет Фишер. — Я… я тоже люблю тебя.       Трэвис застывает, неверующе смотря на чужую бледную шею.       — Я тоже очень сильно люблю тебя, — говорит Сал. — Если бы я не был так слаб, я…       Трэвис заставляет его замолчать, лишь посмотрев на него счастливым взглядом.       — Это уже не важно, малыш, — и он улыбается, поглаживая пораненную щеку. — Важно то, что происходит сейчас. Я не знаю, как я вытерпел эти три года без тебя, — он целует Фишера в уголок губ. — Я чуть не задохнулся. Но, ты знаешь… я разбил себе лоб об зеркало… я порезал свои руки. Я…       — Дурак, — шепчет голубоглазый, округляя глаза от несильной злости. — Боль же не спасает.       — Вот именно, — Фелпс целует чужие пальцы, ловя на себе влюблённый взгляд. — Видеть тебя, подключённого к этим чертовым аппаратам… и слышать от тебя в ответ ничего… я… или это грёбанное пикание…       Его прерывает тихий смех.       — Мне так тебя не хватало… — шепчет Трэвис зарываясь носом в синие волосы. — Позволь мне… вдохнуть снова, — старший смотрит в голубые, как океан, глаза напротив, а потом целует в губы.       Целует снова и снова, чувствуя, как внутри тепло растекается. Понимая, что теперь ему не нужно ждать. Что теперь всё хорошо.       — Ты мне так сильно нравишься… — шепчет Сал, впутывая пальцы в белые волосы. А второй рукой он размазывает слюну по припухшим чужим губам. — Ты так красив…       Чёртов дьявол, как же ты…

…раздражаешь меня…

      — А ты, — выдыхает Фелпс. Сал ему улыбается, а потом снова целует, будто бы пытаясь этим поцелуем сказать, что он хочет забрать всю его боль.       — А я… — парень смеётся ему в губы, опуская бессильную руку. В уголках глаз появляются слёзы, а губы сжимаются в тонкую линию. На лице гримаса, который парень обычно корчит перед истерикой.

Почему я так слаб?

      — Может пойдём в палату? Ты должен отдохнуть…       — Я три года отдыхал, мне уже надоело лежать, — его улыбка начинает угасать. И глаза тускнеют ещё сильнее. А лицо Трэвиса сменяется с счастливого на обеспокоенное. — Но если ты просишь, то пошли. Только помоги мне подняться, ладно? И не отпускай.

Это первая ночь, когда они смогут спать в обнимку, а не раздельно.