Цирк Самоубийц

      Трэвис прикладывает ладонь к своей шее — к пентаграмме, которую заклеили пластырем. Он чувствует, как там всё пульсирует, чувствует тепло и чувствует, как пластырь этот, его кровью пропитывается.

Сал Фишер пробудет в изоляторе неделю.

      Парень устало трёт свои покрасневшие глаза, смотрит также устало в пол и прикрывает нос со ртом руками, уперевшись ими об свои колени.       Их снова разделили.       Эшли всхлипывает, кидая в попрошенный пластиковый пакет части разобранной куклы Ники. Она не хочет его никуда выкидывать, потому что не знает, чем это закончится. Она не хочет иметь малейшего дела с этой странной игрушкой. Как вообще оно может оживать и говорить? Девушка берёт в свои руки голову куклы и переворачивает её, чтобы узнать, есть ли там что-то внутри. Зелёные глаза рассматривают разные провода внутри головы, глаза, которые уж больно похожи на настоящие, и ещё что-то, чего она не может узнать и понять. Эшли ужасается, но старается скрыть эти эмоции со своего лица. А потом она, кинув голову в пакет, берёт в руки туловище, и оно ей выглядит каким-то тяжёлым. Она брезгливо кидает и его туда же. Это всё выглядит очень жутко и странно. Впрочем... сегодня ей нужно избавиться от этой штуки, верно? Она избавится от него и всё. И больше её это тревожить не будет.       — Почему именно я, — выдыхает она еле слышно, поднимая голову к потолку и моргая часто.       — У меня тот же вопрос, — отвечает ей Трэвис, устремляя свой безжизненный взгляд на неё.       Эшли поворачивается к нему и думает, подойти к нему или нет. Смотрит на него ещё ровно минуту, а потом садится возле него на кровати, стараясь обнять его как можно крепче. Трэвис пытается улыбнуться, но из его рта вылетает какой-то странный звук и глаза слезится начинают. Кэмпбелл гладит друга по плечу и прижимается головой к его груди, слушая равномерное сердцебиение. Трэвис гладит её по волосам в ответ, смотря в пустоту.       — Ты только береги себя, хорошо?.. — шепчет он. В его голосе слышится отчаяние, заставляющее поёжится, будто бы от холода. — Будь осторожна...       Эшли кивает, а потом выпрямляется, поправляя чужие волосы слегка.       — Буду писать вам всем письма, — она улыбается Трэвису, заставляя поверить в лучшее. — Может когда нибудь... мы все снова встретимся?       — Кто знает, — пожимает плечами Фелпс. — Может.

***

      Девушка осматривает всех слезящимися глазами, изо всех сил стараясь не разревется здесь, как маленький ребёнок. Она обнимает Ларри, который обнимает её в ответ и плачет. Ларри плачет. Может, он делает это неосознанно, но он плачет, смотря на зеленоглазую, которая сама слезам стекать по щекам разрешает. Девушка тянется к его лицу руками, утирает чужие слёзы, а потом оставляет поцелуи на щеках Джонсона. Тот снова её к себе прижимает, хотя и осознаёт то, что ей нельзя задерживаться.       Нет, она не была для него девушкой. Ларри не знает, чувствовал ли он к ней это определённое чувство, но, почему-то, с самых первых секунд ему показалось то, что он должен её защищать. Каждый день, каждый час, каждую минуту, секунду. Он чувствовал себя должным. Ему всегда нравилось с ней разговаривать, ему нравилось рисовать с ней, нравилось её обнимать. Нравилось гулять с ней и дарить маленькие ромашки. Или эти же ромашки вплетать в её каштановые волосы. Он удивился в первый раз, когда Эшли была настолько рада, что аж поцеловала его в щёку от счастья, когда узнала, что Ларри смог вспомнить некоторые моменты из своего детства.       Любил ли Ларри её? Нет, Ларри любит одну единственную — Элину. Ларри любит Элину до потери пульса, Ларри всегда прячется в туалете, смотрит на её фотографии и рыдает крокодильими слезами. Не удержал. Не договорил. Не спас.       Ларри любит Эшли как, возможно, свою младшую сестрёнку. Она попала сюда когда ей было восемнадцать, а Ларри двадцать три. Даже если бы он и хотел, он бы не смог полюбить её как девушку.       — Береги себя, ладно?       Эшли кивает патлатому много раз, а потом подходит к Трэвису, снова обнимая. Крепко обнимая, как бы говоря, что у них всех всё будет хорошо. Что всё наладится.       Эшли Кэмпбелл и для блондина была как младшая сестра. Такая маленькая, которую нужно защищать от малейшего чужого движения.       — Пожалуйста, передай Салу, — она отстраняется от друга и утирает свои слёзы. — Что он... хороший человек.       Трэвис пытается ей слегка улыбнутся и кивает, хотя внутри у него бушует ураган. Его разрывает на части от этих эмоций. Он злиться на Нику. Злится на себя. Злится и на Сала тоже. Ему больно не только от кровоточащей пентаграммы на шее, но и от того, что Фишера рядом нет. Ему противно от самого себя. Он ненавидит себя каждым атомом своего тела.       — Да. Я передам.       Эшли кивает ему, а потом подходит к лежащей Нике, возле которой стоят капельницы. В некоторых местах её лицо зашито, как и затылок. Она чувствует себя очень слабо и удивляется тому, как она вообще выжила после всего этого.       — Я... сделаю то, о чём ты попросила.       У кареглазой нет сил на ухмылку или ещё что-то. Она лишь прикрывает веки, как бы говоря, что всё в порядке. Спасибо.       Эшли поджимает губы, а потом берёт её за указательный палец. Ника удивлённо смотрит на неё из полуприкрытых век, а Кэмпбелл ей слегка улыбается.       — Поправляйся.       Была бы возможность, Ника бы фыркнула и начала приставать к ней. Но сейчас она лишь несильно двигает своим пальцем в чужой руке, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на улыбку.

***

      Эшли сидит в машине напряжённо. Очень напряжённо. Когда она узнала от врача, что её заберёт отсюда отец, девушка сначала ужаснулась, а потом рассмеялась, говоря своё истеричное: я думала, он уже мёртв.       — Мама передала тебе пирожки, — говорит ей он, выезжая с больничной парковки.       Эшли несильно вздрагивает и, не поднимая взгляда, говорит в ответ:       — Я не голодна.       Возможно, она смогла бы почувствовать счастье и чувство свободы, если бы не её отец. Возможно, она смогла бы задышать полной грудью, смотря на солнышко и улыбнуться ослепительной улыбкой. И закричать на весь мир, что, чёрт возьми, я смогла.       — Слушай, — говорит старший, останавливаясь на светофоре. — Пожалуйста послушай... мне очень жаль, слышишь? Мне правда очень жаль, я каждый день винил себя из-за этого...       Эшли молчит и слушает. Но она ему ни капли не доверяет. Это доверие пропало с самого начала.       — Ты имеешь полное право...       — Замолчи, — хрипит девушка, прижимая к себе пакет с разобранным Билли. — Мне уже двадцать один год, ты и вправду думаешь, что я хочу вспоминать своё сломанное детство? — она со злостью смотрит в зеркало заднего вида, встречаясь с расстроенным взглядом отца. — Вам было похуй на Бенджамина, — стискивает зубы от злости она. — Вам, а в особенности тебе — похуй и на меня.       — Это не так...       — Так, — говорит она, уже не скрывая свою злость. — Знаешь, я лежала в палате с тремя парнями, — она снова смотрит ему в глаза. — Как думаешь... ко мне хоть кто-то подошёл, с целью изнасиловать?! А ты же мой родной отец... ты же... — махнув рукой, она замолкает и отворачивается к окну, рассматривая сменяющиеся пейзажи за ним. — У меня даже слов нет, ты представляешь? Я не понимаю, как мне это комментировать.       Отец молчит в ответ.       — Молчишь, потому что тебе стыдно, да? Знал бы ты только, как я тебя ненавижу. Всем своим грёбанным сердцем и душой. Ты бы захлебнулся в своих слезах.       — Хватит, — тихо говорит он.       — Хватит?! Заебись жизнь, верно? Смотри, в десять лет — на глазах сбили машиной брата. Его, блять, похоронили, но он же пропал без вести. Что потом? А потом у нас сломанная психика, да, папа? А потом что? А потом моё доверие меня подводит, слышишь? Потом у нас период жизни — «папа, отпусти», «папа, прости», «папа, я больше не буду». А потом у нас попытки завершить жизнь. А потом у нас ебаная реабилитация! Лечение длиною в три года! В психушке! Ты гордишься своей дочерью, пап? Или, может быть, не дочерью, а секс-игрушкой?! Ты гордишься?       Девушка замечает, как чужие глаза начинают слезиться, а потом из левого и вовсе стекает слеза по щеке.       — Ты сдохнешь самой мучительной смертью, это я тебе обещаю. Для тебя и это будет самое малое, что только может случится.       Остальную часть дороги они едут в молчании. Зеленоглазая прижимает к себе пакет ещё сильнее, иногда слыша отцовские всхлипы. Пейзажи за окном сменяются всё чаще, а потом она и вовсе видит родной дом, на пороге которого стоит мать. Щёки становятся влажными, глаза красными, а во рту всё пересыхает.       — Приехали, — звучит голос отца, который заставляет несильно съёжится.

***

      Пробыв на могиле брата, где она плакала беспрерывно, где-то час, Эшли, с опухшими и покрасневшими глазами, подходит к достаточно глубокому озеру Вендиго. Её бросает в дрожь из-за ветра, а потом она раскрывает пакет, смотря на разобранного Билли.       — Нужно зайти в озеро, верно? — говорит Эш и, не снимая обуви, заходит в воду. Ноги леденеют, руки трясутся, губы приобретают синий оттенок. — На что я только согласилась...       Сначала девушка кидает руки, которые опадают на дно с булькающим звуком. Потом ноги. А потом, почему-то чувствуя себя виноватой, выкидывает и туловище с головой.       — Ника, я надеюсь, ты теперь будешь спокойна...       Собираясь выйти из ледяной воды, она осознаёт, что не может.       Она не может двигать ногами.       — Я... погибну так?.. — на губах расцветает болезненная улыбка, из глаз брызжут слёзы, капая прямо в воду, руки сильнее трясутся, а с неба начинает падать такой же ледяной дождь.

— Буду писать вам всем письма. Может когда нибудь... мы все снова встретимся?

      Истеричный смех нарушает гробовую тишину, а её громкий крик заставляет срывать голос. Она плачет, как маленький ребёнок, которому не купили новую игрушку. Девушка издаёт непонятные звуки, а потом просто обессилено падает в воду.       Вода заполняет нос, уши, рот.       Она тонет.

И спасаться больше не хочет.

      На следующий день, её родители осознают, что лишились своего второго ребёнка.

Эшли Кэмпбелл пропала без вести.