Цирк Самоубийц

      Каково это, не чувствовать стук собственного сердца?       Сал сглатывает вязкую слюну, смотря на врача — это полноватая женщина, средних лет. Его протянутая рука опускается, сжимается в кулак, и парень чувствует себя очень некомфортно. Кусает свою губу, отводит взгляд и яростно им прожигает грязный пол.       — Мы не можем тебе дать таблетки на неделю или две вперёд, — нервно выкидывает женщина, поправляя очки на носу средним пальцем и резко вставая с кожаного кресла. Оно неприятно скрипит и отъезжает от стола. — Вдруг ты все в один день выпьешь? — и смотрит на парня, одну густую бровь вверх подняв.       Фишер вздрагивает, прокручивая в голове ту самую ситуацию, которая сама по себе сейчас вспомнилась.       Он до сих пор помнит те усталые, незакрытые, глаза. Помнит ту лужу рвоты, в которой лежала подруга, помнит своё учащённое сердцебиение, свои мокрые от слёз щёки и крики врачей.       Он поднимает взгляд на врача и, спустя несколько секунд, загадочно улыбается.       — И в мыслях такого не было.       Женщина смеётся нервно и резковато подталкивает голубоглазого к выходу звеня ключами, из-за чего Сал чуть не спотыкается об свои ноги.       — Мой тебе совет, — она громко хлопает дверью, закрывая её ключом. А Сал невинно хлопает ресницами, царапая своё запястье. — Прекрати врать, в первую очередь, самому себе.       Женщина удаляется из коридора, в котором эхом раздаётся стук её противных каблуков, скрываясь в темноте, а Фишер, тихо смеясь, поворачивается к окну всем телом и впивается холодными пальцами в старый подоконник. И улыбка с его лица исчезает, и он сжимает зубы.

Не получилось.

      Сал вздыхает с разочарованием и ненавистью, сжимает губы в тонкую полоску, чешет своё запястье снова и разворачивается в нужную ему сторону. Обкусанные ногти сдирают запекшуюся кровь в некоторых местах, вгоняя её под себя. Сал трогает стену холодными пальцами и не отрывается от неё даже спустя пять минут. Смотрит на ряд белых и старых дверей, удивляясь тому, что раньше он их не видел. Было всё равно или он просто не помнит?

Или это снова галлюцинации?

      Он отрывает руку от стены, смотрит на стёртые в кровь подушечки пальцев, которые ноют от боли, отворачивается — и видит стекающие вниз кровавые полосы на стене.       — Мои родители хотели успешного сына... — смотря своим мёртвым взглядом в никуда, говорит Фишер. Его слова раздаются в его голове болезненным эхом. — Школа, университет... работа... возможно жена, дети, — он снова дотрагивается к стене пальцами, не чувствуя абсолютно ничего. — Мне было всего лишь семнадцать, — продолжает говорить он. — Год, два, три, четыре, пять, шесть... ничего не поменялось. Ничего не изменилось. Это дерьмо никуда не делось, — повернувшись в сторону окна, в его глазах виден проблеск. Опять этот нездоровый блеск, который предупреждает о чём-то. О чём-то важном. — И вряд ли денется... — заканчивает он вздыхая, а потом тихо смеётся себе под нос.

***

      — Ты же сохранил письма? — будто невзначай интересуется Сал у Трэвиса, который лежал уткнувшись носом в грудь голубоглазого.       С ним тепло и уютно. Младшему нравится, когда Фелпс его так обнимает, ему нравится, когда старший вообще на него своё внимание обращает.       — Сохранил, — приглушённо подтвердил блондин, укладывая руку на чужой бок.       «Значит осколок тоже остался...» — проносится мысль в голове младшего.       — А для чего? — чтобы не выглядеть подозрительно, снова интересуется парень.       Трэвис отрывает голову от чужой груди и смотрит расплывчатым взглядом на голубоглазого. А Сал лишь дыхание задерживает, холодными пальцами дотрагиваясь до чужой щеки.       — Твои же письма, я не мог их выкинуть.       Это звучит сухо. Не грубо, нет, это звучит так... так сильно отстранённо. В какой-то степени незаинтересованно. И даже — разочарованно.       И Сал издаёт смешок, в котором слышны нотки боли и страданий.       Сал бы встал и ушёл. Не просто бы ушёл из палаты, он вышел бы на задний двор, придумал бы какой нибудь способ сбежать из этой психбольницы, подальше от неё, подальше от всех, подальше от Трэвиса Фелпса. Сал бы продал душу дьяволу, чтобы никогда с ним не видеться и не знакомиться. Не смотреть в эти чёрные, как смола, глаза, не слышать этого красивого голоса и эту горячую смуглую кожу не ощущать.       Сал встаёт с кровати резко. Решительно выпрямляет спину, осматривает пустую койку, на которой раньше всегда лежала Эшли Кэмпбелл. Всегда лежала укутавшись в одеяло, плакала в подушку как в носовой платок и мечтала о выписке отсюда, чтобы вместе с друзьями отсюда уйти навсегда и больше не возвращаться. Океанические глаза стреляют в койку Ларри, который спит крепким сном, наверное, и он тоже устал? Верно? Он ведь тоже устал находиться здесь? Видеть эти белые стены, слышать эти голоса врачей и друзей, и других людей. Устал молчать и в то же время кричать у себя в голове, срывая голос. Устал ведь? Фишер не поворачивается к койке кареглазой — потому что боится сорваться. Снова. По его телу бегут мурашки, неприятные и унизительные, заставляя корчится от ощущений.       Оказывается, сделать шаг вперёд трудно. Голова идёт кругом и в ней же слышны крики. Чьи крики — загадка для самого Сала и, если честно, парень пустил бы себе пулю в висок, если бы он только мог. Его горло разрывается от послевкусия таблеток, которые он должен принимать, которые ему приносят. Парень кашляет — в его глазах мерцает разноцветными вспышками — будто он смотрит на фейерверки — от которых боль в голове усиливается в десять, если не больше, раз. Больно и обидно до зубного скрежета, до вздутых вен на висках, до тёмной и густой крови из носа.       Выхаркать кровь из горла — легко. Легко заляпать ею свою пижаму, испачкать подбородок и стоять неподвижно. Он так и застывает, огромными глазами смотря в стену; его зрачки сужаются, а трясущаяся рука поднимается ко рту, чтобы на неё выплюнуть ещё больше крови. Тёплой и тёмной.       Сал поднимает и вторую руку, которая тотчас пачкается в этой же тёмно-красной крови. В ушах звенит, а сердце колотится в бешеном темпе.

Сал, Сал, Сал...

      Он слышит своё имя. Это ведь его мама зовёт? Нет, голос-то и вовсе не женский, не мамин.

Сал, Сал, Сал...

      Кричат, молят и просят.       Это зовёт его отец? Зовёт так же, как и тогда, умоляя перестать. Но голос не отцовский, не грубый и не хриплый.       Парню трудно пошевелиться.       Ему тяжело держаться, но легко стоять.       — Родители хотели успешного сына... — почему-то Фишер произносит именно это. — А я хотел... жить.       Оказывается, сделать шаг вперёд трудно.       Но сделать шаг на встречу смерти — проще простого.

Жить. Я хотел жить.

      — Если бы я верил в бога и знал религию, я бы молился, — хихикает синеволосый.       Почему-то он видит перед собой не маму. И не папу.       Он видит... красивого парня, со смуглой кожей, белыми волосами, чёрными глазами и... не облегчающей улыбкой, а с сжатыми губами в полоску и слезами в глазах, которые испачкали эти красивые щёки. Ну и зачем он плачет?       Трэвис что-то кричит ему, наверняка этим разбудив друзей. Наверное, он его о чём-то умоляет и для полного зрелища ему не хватает лишь встать на колени перед младшим.       И Сал улыбается, представляя это.       — Ты знаешь, — еле слышно говорит Сал, ведь голос пропал совсем. Трэвис застывает перед ним, подставляя свои ладони под окровавленные чужие. Из чужого рта выливается ещё больше крови и они оба не понимают почему. — Я... — голубоглазый старается улыбнутся, правда старается. Изо всех сил старается. Даже если он и хотел бы его никогда не знать и не видеть, для него, для Трэвиса Фелпса, он будет улыбаться всегда. Печально, что у него это почти не получается. — Я так сильно люблю тебя, Трэвис, — эти слова произносятся лишь одними губами, потому что голос Сала Фишера пропал. И, кажется, уже навсегда. По подбородку ещё стекает кровь, хотя младшему уже казалось, она давным давно закончилась. Он бледнеет сильнее. И его решительно расправленные плечи опадают, он сутулится и чувствует, как щёки мокнут от собственных неконтролируемых слёз. Но почему он плачет?       «Меня любовь вводит в заблуждение. Любить для меня очень больно. Трэвис, я любить не умею.»

Я тебя любить не умею.

      Терять близкого человека больно, верно?       Салу кажется, что Трэвис разрывается от вида перед ним.       Шагнуть вперёд, оказывается, не так уж и сложно.       — Люблю... — медленно шевелит губами младший. Чтобы старший успел прочитать. — Те-бя, — чтобы старший успел прочитать и Сал смог бы упасть в обморок.

Просто Салли уже устал пытаться.

***