Цирк Самоубийц

      Происходит грёбанный взрыв.       Огромный взрыв. Переворот в жизни.       Для Трэвиса — это сущий кошмар и он просто уверен, что это долго продолжаться не сможет.       И это не будет долго продолжаться.       Трэвис трясётся от своих бурлящих внутри него эмоций, осматривая бледное и израненное лицо, лежащее на такой же бледной, белой и совсем-совсем бесцветной подушке. Пусть и синие волосы, которые Фелпс до этого перебирал холодными пальцами, аккуратно разбросаны по этой подушке — красок эти пряди не придают. Лишь холодят.       Всё вокруг так сильно холодят.       Трэвис трясётся и тогда, когда бледно-голубые глаза открываются, жмурятся и слезятся. Салли моргает быстро, часто, отчего появляется боль в его голове. Пульсация, которая отдаётся в ушах противным звоном.       Сал бы вскрикнул. Сал бы закричал.       Но он не сможет этого сделать, даже если хорошенько постарается. Тонкие пальцы тянутся к руке старшего, а тот, в свою очередь, всё также трясясь, крепко сжимает чужую ладонь в своей, заставляя Сала выдавить из себя нечто похожее на улыбку.       Получается гримаса, в которой так и читается боль. Отчего Трэвис сжимает свои зубы, до противного и болезненного скрежета. Потому что больно смотреть, больно видеть и чувствовать.       Для Сала же, это продолжение сумасшедших мучений.       Сколько это будет продолжаться? Сал уже мысленно пересчитал всевозможные даты. Поставил галочки на возможных днях его смерти, но это — всё ещё не сбылось. И его разочарование всегда выражалось злобной улыбкой, и перед тем, чтоб улыбнуться, Фишер сначала облизал бы свои зубы, а потом засмеялся тихо-тихо.       Как это закончится? Фишер уже давным давно мечтает о каком нибудь конце, который будет для него справедливым.       Он представлял, как проглатывает осколок и умирает от разрыва горла. Ему было неприятно об этом думать в первые дни в больнице, но у него на лице тогда красовалась зловещая улыбка, предупреждающая.       А сейчас, когда его горло и вправду разорвано и отчего — Сал очень хотел бы знать — непонятно, Фишер лишь разрешает своей единственной слезе скатится по его восковой щеке.       Когда в один момент Сал задыхается в своём желании умереть, что заставляет конечности леденеть и слёзы солёные не глотать, а давиться ими — это всё нормально. Это обычно и правильно. Такая у него судьба.       Но когда в один момент он находится на грани — его долгожданной, сладкой — смерти — это тоже заставляет парня давиться своими слезами, потому что он ничего не успел. Ничего не смог. И ничего не изменил.       Не выздоровел.       Не ответил.       Взгляд мёртвых, голубых глаз направлен на уже давно полюбившееся смуглое лицо. Сал хочет поговорить. А потому сжимает руку старшего сильнее и открывает свой рот, чтобы:       — Мне, — и не слышно ни единого звука. Трэвис читает по губам. Сухим, потрескавшимся, израненным и бледным губам. Хоть и не сразу понимает. — Жаль.       Трэвис, кажется, перестаёт дышать.       — Не говори так, — хрипит Фелпс, чувствуя влагу на своих щеках.       Не контролируется.       Салу кажется, что в палате дует ветер. Сильный северный ветер, который холодит не только и без того холодную кожу, но и пока что тёплую кровь внутри.       Пальцы младшего резко леденеют. И резкая смена температуры его тела заставляет Трэвиса напрячься и сжать ладонь сильнее. Но Фишер лишь тянет второй рукой одеяло повыше, накрываясь почти с головой и закрывает глаза, моментально проваливаясь в сон.

Почему я был выбран? Кто-то должен мне дать ответ. Пожалуйста, скажите мне, что это страшный сон. Как долго ещё мне кричать, корчиться и страдать? Пожалуйста, скажите мне, что это страшный сон. Я столько раз уже кричал, что голос мой охрип.*

Прошу простить мне мой предсмертный вздох. Пожалуйста, скажите мне, что это страшный сон. Как долго мне ещё кричать, корчиться и страдать? Пожалуйста, скажите мне, что это страшный сон. Я хочу лишь снова улыбнуться.*

***

      Фиолетовые волосы неровно спадают на плечи, дерзкая улыбка искривляется. Нос разодран, как и всегда, а взгляд карих глаз решительно смотрит на врача, сидящего напротив.       Сдув со лба свою чёлку, которая за всё это время успела отрасти, Ника закатывает глаза, а потом смеётся себе под нос.       — Ну? Что теперь вы сделаете? Снова экзорцизм проведёте? Напоите таблетками? Отравите? — девушка, снова закатив глаза, обнимает свои колени, всё ещё дерзко улыбаясь. — Поймите вы уже, — серьёзно заявляет она. — Не во мне дело. В вас, — и тычет пальцем в ни в чём невиноватого врача. — Что вам всем от меня нужно?       Мужчина вздыхает разочарованно и, махнув рукой, захлопывает огромный кожаный блокнот.       — Значит, — врач смотрит на девушку, которая выглядит так, будто хочет плюнуть ему в лицо. — Хорошо… Ты, — он зажимает переносицу, потому что очень сильно устал от этой адской работы. — Иди.       Ника, вскочив с кресла, весело смеётся, всё-таки плюнув, только на пол, а не в мужчину. Мужчина вздыхает, кидая все бумаги в тумбу за раз и падает лицом в стол. Это тот самый случай, когда пациент доводит самого психиатра.

— Ника Джефф, — уточняет главврач, перелистывая страницы медкарты. — Двадцать один год… убийца с детства… — и, прокашлявшись, мужчина кидает эту медкарту на стол, смотря на психиатра, который смотрит в пол поникшим взглядом. — Ну… это ваша пациентка, доктор Фрэнсис. Поставите диагнозы, заполните медкарту.

      Мужчина хочет заплакать. За все эти три года он так и не смог понять, почему именно ему эта девушка досталась. Ведь он не может с ней нормально поговорить. Никак.

— Не во мне проблема. Это их вина, что они не уделяли мне должного внимания.

      — Не уделяли должного внимания… — с этими словами мужчина встаёт со своего кресла и, чуть не поскользнувшись, открывает окно, чтобы проветрить кабинет. И усмехается, покачав головой.

Безумие. Синдром дефицита внимания и гиперактивности.

— Девушка… — мужчина думает, как правильнее выразиться. — Эмоции свои настоящие — скрывает.

      Психиатр трёт свои глаза и, собрав свои вещи в кожаный портфель, выходит из кабинета, обойдя выплюнутую Никой слюну. Мужчина, идя быстрым шагом, стучится в небольшую серую дверь и открывает её.       — Миссис Гибсон, — достаточно тихо произносит врач, тем самым заставляя женщину проснуться и вскочить с кресла. И, улыбнувшись он отходит от двери, потому что женщина сразу же хватает швабру и ведро. — Уберите, пожалуйста, кабинет. Я его не закрыл, поэтому, закройте, пожалуйста, вы.       Женщина кивает быстро и желает хорошего дня, наполняя ведро водой.

— …то есть, гнев — это может быть её обычным состоянием, а радость — вообще никогда в ней не бывала. Или же, наоборот. Ну, ты сам знаешь.

      Мужчина зевает, выходя из больницы. Тусклое солнце просвечивается через короны деревьев и освещает ему дорогу, по которой он устало ступает.       Кому-то скажешь «Ника Джефф» — он и подумает, что это какая нибудь солидная женщина, в дорогом костюме и с серьёзным лицом. Всегда делает дела в высшем качестве, пунктуально и со вкусом.       Кто-то подумает, что это девочка, катающаяся на старом и маленьком велосипеде, и кричащая маме, что у неё получилось побить свой, такой же старый, как её велосипед, рекорд.       Доктор Фрэнсис же, сразу видит перед собой девушку невысокого роста, с дерзкой улыбкой, ободранным носом, карими — пустыми, как его дом — глазами, и фиолетовыми растрёпанными волосами, которые хочется расчесать. Девушку, которая запугает, высмеет и, добившись своего, радостная выйдет из кабинета.       Девушку, которая убила свою семью.

— Так ведь… у нас уже есть один такой же? — Почти, доктор Фрэнсис. Сал Фишер осознаёт свою вину, а Ника Джефф ни о чём не жалеет.

…

      — Отца у меня не было, — задумчиво произносит девушка, а потом улыбается сама себе. — Кажется, он умер сразу же, как только я пришла на свет, — и смеётся громче, слёзы с глаза пальцем смахивая.       Мужчина смотрит на девушку, нахмурив брови и положив свой подбородок на свои сложенные ладони.       — Младшая сестра меня всегда бесила. Своим лицом, голосом, поведением. Агнесса… всегда была лучше меня для моей матери, а мне не хватало её внимания. Она и была на мать похожа, — Джефф продолжает улыбаться, смотря на врача. — Бабушка… тоже меня не очень любила. Кричала на меня, я даже никогда не понимала смысла её громких слов. Мама, — и она машет рукой, переставая улыбаться, — хвалила Агнессу, а меня нет. Мама любила Агнессу, а меня нет. Старших любила и хвалила. А меня нет. Я для неё — коврик для вытирания ног.       Мужчина делает пометки на странице в блокноте и нужное — записывает в медкарту девушки.       — Старшая сестра — Мелисса, — она облизывает свои сухие губы, — она была изгоем в школе. Я помню её постоянно избитую, она носила такие же очки, как мать. Тонкие, старые и сломанные. Она всегда на меня кричала, потому что я была непослушной, — она усмехается. — Я её.. толкнула под машину.       — Почему ты это сделала? — спрашивает врач, не отрываясь от страниц медкарты.       — Потому что она… не поддержала мою идею.       Мужчина поднимает свой усталый взгляд на Нику, которая дьявольски улыбается.       — Какую идею?       — Я хотела сделать куклу.       И вновь заметки на странице.       — И ты её, как я понимаю, сделала?       — Да, — дерзкая улыбка. — Старший брат мне очень помог.       — Это же прекрасно, — улыбнулся ей врач.       И улыбался до тех пор, пока не услышал её дальнейшие слова:       — Ещё бы! — она смеётся, ногу на ногу закидывая. — Вильям был… красивым. Вы видели моего Билли?       Мужчина кивает.       — Я из Вильяма и сделала Билли.

…

***

      «Смотри, какая несправедливая жизнь! Был у меня голос — я не ценил этого. А теперь… мне так хочется поговорить с тобой, а голоса-то у меня нет совсем. Трэвис, мне… так страшно. Я и сам не могу понять, почему. Я слова страх не понимаю, но мне страшно… Ты ведь меня не оставишь? Не оставишь, как мои родители? Не оставишь так, как оставила Элис?… Не оставишь ведь? Пожалуйста…»       Сал откладывает ручку на столик и передаёт бумажку Трэвису. Блондин впивается в неё холодными пальцами, бегает чёрными глазами по каждой букве, вчитываясь, а потом поднимает взгляд на побледневшего голубоглазого. Даже каждый его шрам на лице красноту свою потерял. Даже раньше яркие глаза теперь стали холодными. Мёртвыми.

Но это ведь я должен об этом переживать.

      — Я тебе пообещал ведь, — шепчет ему старший, укладывая руку на чужую холодную щеку.       Трэвиса будто ошпаривает.       И он быстро дёргает своей рукой, прижимая её к своей груди и округляя глаза, смотрит на парня испуганным взглядом.       А Сал…       Сал улыбается.

Ты, Сал. Ты меня же не оставишь?

      Санитар, сидящий в другом конце этой каморки, в углу, в котором полно паутины, иногда отрывается от газеты, наблюдая за парнями.       Это ведь Трэвис попросил, чтоб они дали бы бумаги и ручку. Но их, почему-то посадили сюда под присмотр.       — Сал… — хрипит Фелпс, пытаясь дотронуться до щеки снова. — Ты… тебе холодно?

Ты… Тебе… Вам…

      Фишер качает головой отрицательно. Забирает бумажку из рук старшего и чиркает по ней ручкой, возвращая назад:       «Ты поцелуешь меня?»       Трэвис давится воздухом.       Нет, конечно он ему не откажет.       — Поцелую.       Сал снова забирает бумажку, быстро и неровно выписывая слово:       «Сейчас?»       Младший выжидающе смотрит прямо в глаза, заставляя чуть ли не на колени вставать. Трэвис сглатывает свою вязкую слюну и тянет свою руку к затылку Сала, чтобы притянуть его к себе ближе.       Рука снова будто бы ошпарена кипятком. Только вот он обжигает холодом. Холодная кожа поражает своей температурой, но Трэвис, уже не обращая на это внимания, лишь приближается к чужому лицу, соприкасаясь носами и медленно впиваясь своими губами в чужие.       Сал в поцелуй больше не улыбается. Он хватается за старшего своими тонкими пальцами, за его плечи, и жмурится сильно, отвечая очень охотно. Будто это последний глоток воздуха для него, будто это последняя причина для его жизни.       И целуются они теперь не так чувственно, не передавая всю свою любовь.       Сал целуется отчаянно.       Ему больно во всех смыслах.       Трэвис целуется с осознанием.

Ему стоило ответить нет.