Цирк Самоубийц

      Звон, оповещающий о том, что пора просыпаться и проживать новый день, разрывает барабанные перепонки. Ника морщится, переворачивается на другой бок, затыкая свои уши подушкой. Кажется, что кровь из них начинает хлестать, пачкая белое постельное белье. Она прям чувствует, как лежит на мокрой и тёплой от крови наволочке, которая греет и заставляет отстраниться одновременно.       Ларри безжизненным взглядом прожигает потолок, так и не сомкнув уставших глаз за всю ночь. Они красные, слезятся, щиплют, режутся. Тёмно-карие глаза за всё это время проживания в психиатрической больнице посветлели. Их цвет медленно исчезает — это как флаг штата выцветающий от солнца. Так же и они бледнеют от белых больничных стен. Огромные синяки под глазами пылают тёмно-синим цветом, почти чёрным, как ночное небо. И они болят. До жути болят. Ларри, когда смотрится в зеркало в ванной, растягивает эту тёмную кожу под глазами. Разглядывает каждую венку, и чувствует себя самым настоящим уродом. Он сильно похудел за всё это время. Щёки впали, осталась, в самом-то деле, кожа да кости.       Сал начинает плакать через сон и достаточно громко, что другие могут услышать. Его слёзы горят на холодных щеках, его слёзы кричат о том, что он всё ещё жив. Трэвис вздрагивает, резко проснувшись и смотря на это бледное израненное лицо, утирает слёзы нежными движениями пальцев, чтобы не навредить. Куда уж больше-то? Фишер не прекращает плакать, начинает мелко дрожать в чужих руках и дёргаться.

Но он всё ещё не просыпается.

      — Снова кошмар, — шепчет Трэвис, констатируя факт и начиная будить младшего. Сначала он стучит несильно по плечу, а потом начинает его дёргать. — Эй… эй…       Ларри трёт свои глаза, садясь на кровати и смотря вперёд, на парней. Иногда Джонсону кажется, что Трэвис такими темпами сойдёт с ума сильнее. «Я что, живу в дурдоме?» — иногда задается этим вопросом он. А потом округляет глаза, видя перед собой ответ.       Уже три года как живёт.       Потеха. Самая настоящая.       Ему даже кажется, что если Сал умрёт Трэвис будет и дальше с ним бережно обходиться. То есть, он не даст похоронить труп. Ларри видит перед собой картину маслом: Трэвис кормит труп Сала с ложечки. Супом или кашей. Поит чаем. Моет в ванной. А Сал гниёт и этой гнилью воняет на всю палату. Даже на всю больницу.       И она уже не выветрится никогда.       — Оставь ты уже его, — хрипит девушка, шаркая грязными от пыли тапками по полу. Она тоже трёт свой левый глаз, сдувает со лба отросшую и спутавшуюся за ночь чёлку. На лице красуется отёк после сна, такой бесячий, и Нику радует, что зеркал в палате нет. Она бы их разбила. И неважно, как. — Подумаешь, проснётся он один, — она смотрит на Трэвиса, который всё ещё беспомощно качает младшего за плечо, не получая никакой реакции в ответ. В его чёрных глазах безысходность, затягивающая пустота. Ника промаргивается, а потом усмехается. — Живой труп, ей богу… — девушка качает головой, идя к двери. — Хотя, я не удивлюсь, если он всё-таки отбросил коньки. Кстати, — она оборачивается на Фелпса, который внимания на неё не обращает, но хорошо слышит. И жалеет, что слышит. Это режет его слух очень сильно, похлеще больничного звона. Ларри изгибает брови в недоумении, вставая с кровати. — Если он всё же сдох, то советую попросить сжечь или закопать его, — она пожимает плечами, нажимая на ручку двери, — на заднем дворе, может. Будет как достопримечательность в больнице, — она начинает смеяться, показывая свои пожелтевшие зубы. — Павший герой, блять…       — Пиздуй уже вперёд, — произносит Ларри, нависая над ней тёмной тучей. Хоть он с ней и согласен и его мысли совпадают с её, он всё равно будет заступаться за Сала. Он не скажет этого вслух. Он, Сал, всё-таки, его друг.       — Ты вообще молчи, — огрызается она, злясь и хмурясь. — А-то тоже будешь павшим героем… — она вдыхает воздуха в лёгкие, раскрывая рот и сгибаясь пополам от боли из-за удара коленом в живот. Она так и вылетает в коридор, едва не падая. — Твою мать… тебя… — хрипя, произносит она, — учили тому, что девушек… нельзя… б…       Девушка давится воздухом, не успевая и закашлять, а Ларри хватает её за подбородок, чуть ли не поднимая вверх. Ноги её беспомощно бы болтались в воздухе, но она всё ещё стоит, прилипшая к земле. Правда ноги дрожат и она это скрыть даже не пытается.       — П…пусти, — еле слышно хрипит она, давясь слюной и воздухом. Кашель отдается эхом на всю больницу и она прижимает ладонь к грудной клетке, сжимая собственную пижаму до треска.       Ларри смотрит ей в глаза, хмуря густые брови. Пальцы сжимают подбородок сильнее. Челюсти девушки разъезжаются в разные стороны, она издаёт странный звук, похожий на писк и злобно смотрит, не разрывает установленный зрительный контакт. Взглядом прожигает в чужом лице дыру, надеясь, что так и вправду случится. А такого не будет. Она хватается тонкими руками за чужое запястье, думая, что таким образом он её отпустит. Но Джонсон давит лишь сильнее. Слюна льётся по её подбородку как вода, попадая на чужие пальцы и капая на грязный пол коридора.       — За… кого ты впрягаешься, а? — ещё смеет говорить она, насмехаясь над старшим. Во рту всё булькает из-за слюны. Патлатый парень отпускает её челюсти, которые на место не вернуться без чужой помощи. Она как гадкий утёнок из сказки Андерсена, но тот и то — был красивее. — За этого нытика? — шепеляво хрипит она, закашливаясь. — Ну… Кхе-кхе… ну… мы с ним одинаковые, ты же знаешь, — она слезящимися глазами смотрит в сторону, трогая ноющее от боли челюсти. Хочет ударить по ним, вернуть на место, но боится. — Только вот я в кому не впадала. И кто тогда… — она усмехается, чувствуя ужасную боль во всём лице. — Сильнее?

***

      Просыпается Сал от пылающей на щеке пощёчины.       Он вскакивает на кровати и слетает с неё, предварительно ухватившись за одеяло Трэвиса, надеясь, что оно спасёт его от падения. Сал слетает на пыльный пол палаты, ударяясь затылком об него же. Одеяло падает на него, скрывая половину его тела, вместе с головой, а изо рта его выплёвывается кровь не по собственной воле, пачкая белое одеяло и лицо. Из руки вырывается катетер и по сгибу локтя стекает маленькая струйка крови. Голубые глаза, до этого зажмурившиеся, расширяются в страхе, а костлявые руки не имеют сил даже на то, чтобы, хотя бы, снять с себя одеяло, чтобы не задохнуться от нехватки воздуха. Он быстро дышит, а в горле слышится булькание горячей тёмной крови. Он кашляет, чуть-чуть дёргает ногой и едва может восстановить дыхание. Одеяло начинает сильно давить своей массой, становится до одури жарко. Просто невыносимо.       В палате до жути тихо. Он проснулся один. Тогда от кого была эта сильная пощёчина?       Парню кажется, что глаза его скоро вылезут из глазниц. Перед ними маячит мёртвая мать, с разбитым лицом и той самой подушкой в руках. Сал пытается поднять трясущуюся руку, дотронуться к ней.       — Прости меня…       Но она его не слышит. Парень часто моргает, громко дышит и начинает улыбаться, чувствуя, как сердце разрывается. Стучит быстро-быстро, пытаясь вырваться из грудной клетки, переломав все рёбра на колючие осколки к чертям.       Если бы он в тот день поговорил с ними нормально, он ведь не лежал бы сейчас здесь? Он мог бы теперь, в свои двадцать три года, работать на хорошей работе, верно? И жить в какой нибудь квартире с женой и детьми, так?

А ПОЧЕМУ ТЫ ТАК В ЭТОМ УВЕРЕН?

      Если он не поссорился бы с родителями тогда, это ничего не изменило бы. Если бы он не попал в психиатрическую больницу, то умер бы где-нибудь в подворотне от передозировки дешёвыми наркотиками, которые запивал бы таким же дешёвым алкоголем.       Из его горла вырывается крик, Сал не в силах сдерживать свои эмоции сейчас. Но он так же не в силах не сдерживать их. Одеяло заглушает звуки, но его душераздирающий крик всё равно слышно на всём этаже. Кровь продолжает булькать, а рука, кажется, немеет, пачкая кровью из вены пол и рукав пижамы. Сал рыдает. Сал беспомощен.       Но Сал не надеется на чудо.

ЧЬЯ ЖЕ ЭТО ВИНА, ДОРОГОЙ?!

      Кто же должен тебя спасать, раз ты сам так отчаянно бежишь по пятам смерти?       Кто должен тебя отговорить от таких поступков? Ты ведь сам не хочешь ничего менять.       — Замолчи… — сквозь зубы шипит парень, укладывая на кровоточащую руку свою другую.

— Весь этот спектакль прогнил насквозь, Салли.

Тебе пора его закончить.

      Он едва поднимается, чтобы усесться на полу. Лужа из крови на полу, которая растекается, режет глаза своим красным цветом, как и капли на одеяле и пижаме. И кровяные разводы на руках, которые щиплют, хотя это не так.       Ну и что делать дальше? Он так и сидит на полу, сжимая сгиб локтя до посинения и это не останавливает льющуюся живую кровь. Весь растрёпанный, израненный, как бездомная собака, бледный, как труп лежащий в гробу. Правда, если сравнивать с точностью, то трупы имеют хоть какой-то оттенок кожи. У него если и есть оттенок, то только от размазанной по коже крови.       Уже поздно жалеть о содеянном. Казалось, если бы он и остался в тюрьме, то было бы немного иначе. Хотя, какая разница-то…

И там, и там — на пожизненно.

— Никто не в силах повернуть время вспять, Салли.

Не смей отводить взгляд от того цирка, что творится у тебя под носом. Зрелая ненависть и детская жестокость. Вот откуда этот холод. Одна лишь душевная бедность… Вас влечет яркость, от которой перехватывает дыхание. Страх при виде смерти постепенно сходит на нет.

***

      — Вы ненавидите меня, но в то же время мы ежедневно сидим за одним столом в столовой, — усмехается Ника, мешая ложкой густую овсяную кашу. Её челюсти вернул на место Ларри, заставляя их хрустнуть и щёлкнуть. Вернуть — он вернул — но боль никуда не исчезла и Нике кажется, что он сделал только хуже. Она цепляется взглядом за кухарку, которая выглядит просто нелепо. Немытые неделями волосы блестят от света ламп, так же как и жирные разводы на коже. И лицо её перекривлено, и из носа едва не падают в кастрюлю с супом желтые сопли… От одного только её вида Джефф хочется выхаркать свои кишки прямо в миску со своей едой, но почему-то она продолжает смотреть на неё.       — Это ты к нам садишься, а не мы к тебе, — проговаривает Ларри, мельком глянув на сидящего напротив Трэвиса.       Тот бегает глазами по столу и своей миске с кашей, стоящей на сером железном подносе. В глазах виднеется жалость, испуг. Джонсон лишь вздыхает.       — Ты ведёшь себя так, будто он маленький грудной ребёнок, который захлебнётся своей же слюной в любой момент, — он отправляет ложку каши в свой рот, незаинтересованно пережёвывая пищу, потому что так надо. — Полегче.       Фелпс поднимает голову, смотря на шатена.       — В том и проблема, что так и есть.       Ларри поднимает свои тусклые глаза, оглядывая побледневшего Фелпса. Тот жуёт свои губы, готовый сорваться с места в любой момент и побежать на второй этаж, спотыкаясь о ступеньки. Джонсон ест вторую ложку каши, покачав головой слегка. И всё же, Ларри рад, что не беспокоится так о ком-то. Уже даже и нет таких особей. Ему с каждым днём становится всё больше и больше пофиг на всё, что творится вокруг него и не только.       — Ты преувеличиваешь, — говорит он. — Он намного умнее, чем ты думаешь. И всё что ты видишь, это враньё, — уверенно произносит парень, потерев глаз.       — Что?

Враньё.

      Ларри, посмотрев на него вновь, устало хмурит брови.       — Я разве как-то неясно выразился? — оставляя ложку в миске, спрашивает он. Трэвис лишь хлопает чёрными ресницами, откровенно ничего не понимая. — Я говорю, что это ты скорее…       Отвратительный звук, издающийся возле него заставляет замолчать и резко повернуться. Две пары глаз смотрят на Нику, которая, и вправду, сейчас выхаркивает свои кишки в миску с овсяной кашей. Она в один момент давится своей же рвотой, начиная громко кашлять и пачкается ею же, когда встаёт из-за стола. Кислый запах ударяется в носы парней, Трэвис отворачивается в сторону, зажимая нос пальцами, а Ларри смотрит вслед убегающей из столовой девушке. Рвота стекает со стола вниз, на пол, пачкая и разнося свой отвратительный запах сильнее.       — Дура, — хрипит Ларри, хотя уйти и сесть за другой стол, только у него уже есть проблема в виде пропавшего аппетита.       Трэвис начинает истерично смеяться, закрывая лицо ладонями.       Этот столик становится магнитом для привлечения внимания многих больных.

***

      Девушка едва не спотыкается на ровном месте, зажимая свой рот грязной ладонью для того, чтобы снова не опорожниться здесь и сейчас. Она не держится за перила, когда поднимается наверх, шагая по ступенькам. Её мозг не понимает, что сейчас происходит, перед глазами всё затуманено, а ноги подрагивают из-за боязни.       Она жмурится, сдерживая рвущиеся наружу слёзы и мычит себе в ладонь, думая, что это ей поможет.       Почему именно в те моменты, когда тебе становится до одури плохо, ты начинаешь вспоминать всё то, что прожил или сделал? Чтобы стало ещё хуже?       Она хочет закричать на всю больницу: простите меня.       Но простят ли её? Да и кто должен? Мертвецы?

— Мама будет ругаться, если ты не выучишь таблицу умножения. Ника? Ты слышишь меня вообще?

      Девушка моргает часто, почувствовав, что кто-то в неё врезался.

— Ника! Не прячься снова, у брата нет времени играться с тобой! — Мам, прекрати, есть у меня это время…

      Её глаза широко распахиваются.

— Вильям, ты же сказал, что у тебя есть время? Зачем ты зажёг эту свечу?.. — Потому что, сестричка, если мама увидит, что я не зажёг её, то накричит на нас двоих. А теперь постараемся прочесть этот текст до того, как мама зайдёт в комнату…

      Громкий звук удара тела об пол разносится эхом по коридору. Ника безжизненным взглядом смотрит на поднявшееся лицо перед собой, смотрит на то, как из чужого рта выливается кровь на её бледное лицо. Чувствует, что и её собственная рвота уже не держится, вырываясь наружу, стекая по щеке и шее на пол.       — Блядство, — хрипит парень, поднимая чужую голову за щеки, которые обхватил ладонями. Кровь смешанная со слюной продолжает противно вытекать изо рта.       Он даёт пощёчину девушке, но та не реагирует. Голубые глаза округляются, а трясущаяся рука тянется к затылку, чувствуя кровь и разбитую кожу. Он отпускает её, заставляя снова удариться головой. Смотрит на свою окровавленную руку и страх, парализующий его тело, шепчет на ухо, что уже всё.

Ко-оне-цц тво-оим стра-адани-иям, Са-а-алли Фи-ише-ер.

      Он не чувствует, что его колени саднят из-за того, что там содралась кожа. Не чувствует пульсацию в руке, потому что он, скорее всего, сломал её, летя вниз вместе с Никой. Не чувствует боли в горле, не чувствует бешеного ритма сердца.       Я…       Снова…       Убил…       Человека…

Я… убил… снова…

      Он бегает стеклянными глазами по чужому бледному лицу. Всё вокруг перепачкано в крови и рвоте. Из-за этого и самого парня начинает тошнить до головокружения. Он пытается подняться на ноги, но непонятным образом поскальзывается, падая на девушку обратно. Та и вздоха никакого не издаёт и Сал начинает перепуганно дрожать. Он трясущейся ладонью прижимается к тому месту, где находится сердце и не чувствует стука. Второй рукой прижимается к своему сердцу — и чувствует до ужаса бешеный темп.

ДА, САЛЛИ! ТЫ СНОВА УБИЛ ЧЕЛОВЕКА!

      Голос в голове насмехается. Сал слышит этот ехидный и злобный смех, который разрывает всё внутри.

И КАК? ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ ЧУВСТВОВАТЬ ЭТО ВНОВЬ?!

Все застыло. Цепная реакция. Вы — сторонники, разделяющие одну и ту же боль.

      — Ты… — хрипит Сал, смотря на девушку сквозь пелену собственных слёз. — Сволочь…       В ушах звенит. Или это звенит звон в самом деле? Голубые глаза ненавистно смотрят на тело под ним, он сжимает руки в кулаки, а потом смеётся истерическим смехом, стуча себе по лбу раскрытой ладонью несколько раз. Там остаётся красный и горячий отпечаток.       — Как же я тебя ненавижу, — произносит он, выдыхая и смотря в потолок, всё так же смеясь.

Даже утратив веру в будущее, вы окунаетесь в него с головой. Вы так слабы, вы загнаны в угол. Почему? Вам стоило понять раньше — Ведь вы погрузились в уныние, ослепленные столь внезапной тоской, За слова любви близких щедро платите ненавистью, отгораживаясь стеной безумия.

      — Долго ли придётся ждать кого-то здесь? — спрашивает сам себя парень, незаинтересованно поворачивая голову в сторону. Он наклоняет её вниз, хватает чужую руку, играясь с пальцами. — Когда же меня… снова в изоляторе запрут? Я ведь… снова… снова…       Парень закусывает губу до выступающих капелек крови. Растирает грязной ладонью своё лицо, а потом откидывается спиной на ступеньки, больно ударяясь позвоночником.       Вот бы уснуть сейчас сладким сном и больше не проснуться никогда.

Дни, полные звенящей пустоты Глубины бездны Вы на шоу самоубийц! Почему все снова повторяется? Вы на шоу самоубийц!

      Он открывает глаза тогда, когда слышит тяжелые шаги, и не одного человека, на лестнице. Санитары бегут вниз и вверх, кто-то даже по рации что-то обьясняет, махая рукой в разные стороны. Он смотрит как на носилках уносят тело Ники, аккуратно и быстро спускаясь по лестнице вниз. Поднимает взгляд — и видит лицо какого-то врача.       Сал приветливо ему улыбается.

Почему всё снова повторяется?

      А врач лишь качает головой, указывая пальцем на Сала какому-то санитару.

ВЫ НА ШОУ САМОУБИЙЦ!