Цирк Самоубийц

      Крепкий чай, стоящий на столе в чайнике, стынет. На него не обращают внимания, а он отчаянно продолжает пускать пар, напоминая о себе.       Это их, если это так можно назвать, традиция — пить чай по вечерам. Рассказывать о прошедшем дне, иногда играть в настольные игры, радоваться общению друг с другом и просто наслаждаться самим чаем, который дарит приятное тепло. Диана всегда рада поболтать с сыном и мужем. Хоть с кем-то. Рада выслушать если нужно, а если нет — она сама изливает душу. Бывает не везёт в работе, ссоры с коллегами или просто всё валится из рук. Бывает, ломается машина и приходится мёрзнуть на остановке, ожидая редкий автобус.       Эта семья не богатая, нет. Они не живут в роскошном доме, не ездят на дорогих машинах, у них нет домохозяйки или личной охраны.       Но эта семья и не бедная вовсе. Да, пусть они живут в старых апартаментах, которые выглядят так, будто бы давным-давно заброшены. Они обрисованы граффити, да и кирпичи выглядят не слишком новыми и свежими. Побитые, а в некоторых местах даже видны следы от пуль, и только сам бог знает, что тут творилось. Тут растут колючие кустарники, за которыми никто и не следит — никому нет дела до них — а выложенная каменная дорожка покрыта зелёным мхом, который жители топчут ежедневно. Окна в апартаментах не помешало бы уже и поменять — щели в них нужно затыкать ненужными тряпками, чтобы холод не просачивался внутрь. Пол в квартирах скрипит, двери держаться на божьем слове, да и в целом… всё здесь выглядит так, будто застряло во время какой-то войны. Ты не всегда можешь быть уверен, что из-за угла никто не выйдет и не ударит тебя отвалившейся, ржавой трубой в затылок. Не можешь быть уверен, что тебя не схватят за запястье и не уведут в тёмный переулок, для того, чтобы изнасиловать. Не можешь быть уверен, что тебя не напичкают наркотиками, чтобы поразвлекаться, а потом жестоко убить.

Ты не можешь быть уверен ни в чём.

      Да, пусть они живут в таком месте. Но на их характер это же не влияет, верно? В этой любящей семье добрые люди. Помогающие, если будет нужно. Не осуждающие.

Наверное.

      Самая холодная комната в этой квартире — это комната Сала Фишера. Его единственное предательское окно, в котором стекло потрескалось, не только заткнуто всякими тряпками, но и завешено ими. А сверху ещё прибито деревяшками и снова завешено и заткнуто тряпками. Выглядит, по правде говоря, ужасно, но парень не жалуется, ведь лучшего не получит, как бы не желал.       Сал всегда чувствует себя в своей комнате как в тюремной камере.       Кстати говоря, его до сих пор нет дома.       Обычно, парень возвращается после школы рано и даже ждёт родителей дома ещё по несколько часов. А сегодня что случилось с ним? Он не ответил на звонки родителей, не перезвонил сам, ничего не сказал. Диана, мать, волнуется. Кажется, скоро начнёт кусать свои ногти и возможно, даже плакать от безысходности. Генри, отец, набирает номер сына снова. Идут гудки, сердце бьётся в темп им и…       Слышится мелодия чужого телефона за дверью их квартиры. Это заставляет застыть на месте и перестать дышать.       Сал быстро открывает дверь, ворочая в замочной скважине ключ, а потом недовольно сбрасывает вызов, кидая телефон с ключами на небольшой комод. Он скидывает свою куртку, кидая в шкаф и она всё равно падает на пол, но Фишер её не поднимает. Даже не смотрит в её сторону. Перед голубыми глазами мерцают разноцветные пятна, а в голове гудит.       — Сын! Почему ты не отвечал на звонки?!       Стоит лишь поднять голову и посмотреть на отца, как у последнего мигом пропадают все слова и он роняет собственный телефон из рук. Он, упав экраном на пол, трескается. Нос парня разбит, по нему и лицу размазана уже засохшая кровь, а под глазами большие синяки. На лице большинство шрамов оставшихся от ножа, а ещё на щеке, переносице и подбородке видны уже синеющие ожоги. Зрачки до безумного расширены, и взгляд этот будто высасывает чужие души, чтобы утолить свой животный голод.       — Что? — звучит хриплый голос сына. Он усмехается, вопросительно смотря на старшего, а потом растирает разбитой рукой кровь под носом, дыша через рот.

Что-то не так?

      Он не дожидается ответа, потому что ему и не ответят. Парень уходит в ванную, умывается, смотрит на своё теперь уже ужасное лицо и стучит кулаком по старой раковине.       Надо же…       Ему уже не получится полюбить себя заново.       — Салли, — мать резко открывает дверь в ванную, совсем не думая о личном пространстве. — Какого чёрта?!       Сал поворачивается к ней, вскидывая руки:       — Какого чёрта что?!       — Какого чёрта ты вернулся домой так поздно, так ещё и изранен как бездомная собака?!       Сал открывает рот, а потом закрывает, не зная, как ей ответить, не используя матерных слов. Не используя оскорбительных выражений, чтобы свою мать не унизить.       Он сбивает её с порога, выходя из ванной. Женщина ударяется головой об стену и болезненно шипит. По сути, она уже унижена и оскорблена его действием.       — Что же ты делаешь, Сал, — отец мотает головой, растирая переносицу.       Младший застывает. Из его носа резким водопадом начинает течь кровь, а раны на лице от напряжения лопаются. Кровавое лицо заставляет других дрожать, а самому Салу хочется засунуть голову в бочку с холодной водой, чтобы не чувствовать жгучей боли.       — А что я делаю? — он медленно поворачивается на пятках, смотря обезумевшим взглядом голубых глаз на отца. Взгляд старшего бегает по лицу, по омерзительному лицу, единственного сына. Кажется, у Генри застывают слёзы в собственных синих глазах.— Что я делаю, пап? — лицо корчится в гримасе боли, а голубые глаза наполняются слезами. — Что я постоянно делаю не так?       Всхлип за всхлипом, а слеза скатывается следом за другой слезой. Сал мажет холодными пальцами по лицу, растирая кровь с солёными слезами. Раны щиплет, он сжимает зубы, подавляя в себе отчаянный крик.       — Возьмись наконец за ум! Тебе скоро поступать в университет нужно будет, а ты даже не задумываешься о своей профессии! О чём ты вообще думаешь?! — кричит мама, ударяя сына кухонным полотенцем. — Тебе важнее ввязаться в драку?! Напиться?! — снова удар полотенцем, а Сал и с места не двигается. — За что нам такой сын?!.. — мать срывается на плачь. Она кидает полотенце в Сала и уходит в спальню.       Сын молчит. Отчаянно стоит на месте, а потом сжимает полотенце в своих руках так сильно, что оно рвётся. Генри ошалело смотрит на тряпку, а Сал стискивает зубы.       — Да кому это надо, — шепчет Сал, кидая полотенце на пол. Уже ненужная тряпка валяется под его ногами, непригодная даже для того, чтобы заткнуть окно. — Кому это всё надо?! — кричит он. Злится, нервничает. — Пусть я отучусь… получу ваши эти цветные бумажки… Что потом будет?! — он смотрит на отца, который льёт уже холодный чай в кружку, чтобы выпить и прочистить горло. — Что я за это получу?! Твою гордость?! — и отец давится этим чаем, смотря на сына непонимающим взглядом. — И что мне с этого, — Сал выглядит слабым. Его губы трясутся от беспомощности, а руки обвисают вдоль тела. — Что мне от твоей гордости? Она мне жизнь изменит? Поможет? Убьёт? Что она сделает?! — орёт он, сжимая руки в кулаки. — Нет бы спросить… а почему тебя избили?… Почему тебя чуть не убили… Так вы орёте на меня! — он слизывает тёплую кровь с губы.       — Так расскажи, почему?!       Сал молчит.       А лучше бы он продолжал кричать.       — Расскажи, почему тебя избили! — мать сжимает свои искусанные до крови губы в тонкую линию, стоя на пороге спальни. — Или, может быть, у тебя нет достойного ответа?! Расскажи, что с тобой происходит всю твою чёртову жизнь?!       Обезумевший взгляд Сала резко смотрит в сторону матери.       Это же не влияет на то, какие они люди?

Уже ничего не повлияет, ведь они прогнили давным давно.

      — Почему ты молчишь?!       Сал усмехается. Взгляд не меняется, он такой же пустой и обезумевший, но губы растягиваются в такую омерзительную улыбку, что Диана начинает трястись сильнее. Теперь уже не только от ярости, но и от страха.

Что у их сына на уме?

      Диана убегает в спальню, как только сын делает широкий шаг в её сторону. Генри еле успевает побежать за ними и от его резкости, кухонный стол переворачивается, разбивая чайник и кружки. Чай разливается огромной лужей, стекло рассыпается по всему полу и впивается в отцовские ступни. Но пока Генри добегает до спальни, уже поздно кого-либо спасать.

— Салли, почему ты разрешаешь так унижать себя?

      — Почему я разрешаю унижать себя, — будто находясь в бреду, шепчет Сал, крепко прижимая подушку в лицу матери. Та кричит в неё, хватается своими руками за руки родного сына, она плачет и слёзы её впитываются в подушку, которая кажется не мягкой, а твёрдой, будто бы она из камня сотворена.

— Убей её, Салли.

      — Почему родная мать сравнила меня с бездомной собакой? — он стискивает зубы. — Почему мама меня ударила?

— Салли.

      Голубые глаза не слезятся, в них виднеется только ненависть. Сал бьёт рукой по подушке один раз.       — Ненавижу!       Бьёт второй раз.       Парень не замечает, что Диана уже не дышит. Не замечает, что она не пытается вырваться из этого плена, не пытается плакать или кричать.       — Ненавижу!       Бьёт в третий раз.       Тело матери подпрыгивает на кровати, Сал разбивает её нос через подушку. Слышится неприятный хруст — Фишер даже не морщится.

— УБИВАЙ.

      Он бьёт и в четвёртый раз, и в пятый. Шестой получается слабым, но в воздухе чувствуется запах крови. Сал поднимает подушку, глядя на перекошенное ангельское лицо матери, Фишер чувствует, как из его собственного носа льётся кровь прямо на шею матери. Он холодными пальцами размазывает её по своему лицу, а потом поднимает взгляд на медленно подходящему к нему отца. Старший его боится и опасается, и это видно. Сал усмехается, вытягивая из кармана спортивных штанов перочинный ножик.       — Я всё ещё твой отец, Сал, — хрипит старший.       Сал качает головой.       У меня никогда не было ни отца, ни матери.       — Я всё ещё дорожу тобой, сын…       Голубоглазый даже не моргает.       А Генри понимает, что подходить к нему не стоит.       — Я не хочу тебя знать.       Эти ледяные слова, слетевшие с губ сына, заставляют Генри сделать необдуманный шаг вперёд.       — Почему… — первое ножевое ранение прилетает в руку.       Сал не отрывает взгляда от хлыщущей из чужого предплечья крови, а старший понимает, что вовремя вызвал скорую, потому что в следующий миг — перочинный нож целится в горло.

***

      В тюрьме сыро и холодно.       Сал, скованный наручниками, сидит за решёткой, дожидаясь решения. Его либо на пожизненное, либо на казнь.       Голубые глаза наполняются слезами с осознанием того, что он сделал.       — Урод… — шепчет он себе под нос, вспоминая лицо матери и отца. — Ублюдок…       Синие волосы спадают на лицо так, что скрывают его. Парень смотрит на свои скованные руки, чувствуя тяжесть и холод метала.

— Ты видишь эти руки?

      Парень разрешает слезам скатываться по щекам. Разрешает себе плакать не беззвучно, разрешает удариться затылком об холодную стену.

— Эти руки... перепачканы в крови. Матери, отца... Видишь?

      Сал бьётся головой в стену, почти что разбивая её на маленькие кусочки частиц. Он сильно жмурится, сжимает зубы, почти что скулит.

— Тут кровь, тут... а сами руки запечатаны в ржавые кандалы…

      Он плачет громко. Захлёбывается солёной водой океанических глаз, жестоко губя самого себя.       На его хрупкое плечо падает женская ладонь. Сал знал, что здесь не один, ведь видел, как в углу сидел человек, не освещаемый светом. Фишер не успокаивается, даже глаз не открывает, но когда чужие мягкие пальцы утирают слёзы, он нехотя их открывает. Перед ним стоит низкая девушка и она должна постараться дотянутся до его лица, чтобы утереть слёзы. Вся в ссадинах, лицо заклеено пластырями, а одета она в спортивную одежду. Сал шмыгает носом, смотря в карие глаза, а она ему улыбается дерзкой улыбкой, кивая и показывая большой палец. Её руки почему-то не скованы наручниками.       — Сал Фишер, — звучит твёрдый голос, заставляя парня вздрогнуть и обернутся к решётке. Заплаканные глаза смотрят на, вроде бы, полицейского, а за ним стоит ещё и врач. — Быстро, — он указывает на доктора, чтобы Сал подошёл к нему. Парень слушается.       — В больнице тебе быстро вправят мозг, — звучит красивый голос из камеры, который заставил Сала вздрогнуть. Он очень похож на чей-то голос, но Сал не может понять на чей. — Ха-ха!       Врач смотрит на парня недоверчиво и тот едет скованный наручниками до самой больницы.

До психиатрической больницы Нокфелла.