Погоны, интриги и расследования

От лица Димы Прошло уже три месяца после того самого решающего вечера. Арсений не выходит из дома, ни с кем не общается и я думаю, забыл, что такое вообще нормально и адекватно жить. То, что сейчас с ним происходит можно назвать максимум существованием, не более. На работу вышли я и Катя спустя две недели обхаживания Попова, и вот, тянем отдел на себе. Паша выбил больничный-отпуск для нас всех, причём обещал, что настолько — насколько мы захотим. Но, дружно посовещавшись, решили, что реабилитироваться в первую очередь нужно нашему начальнику, нежели нам. Антон стал для него всем, и было глупо в этом сомневаться. Прошло четыре месяца после того вечера. У Арса всё ещё случаются приступы агрессии, из-за которых мы с Катей летим к нему посреди ночи чтобы успокоить. Соседи уже не жалуются, а просто звонят нам и сообщают, что пора ехать. Кошмары по ночам стали сниться меньше, но Катя всё ещё пичкает успокоительным. Я уже в полном порядке, нога зажила, поэтому вместе с Бебуром вприпрыжку ходим в курилку. Кстати, по поводу Андрюхи: он ведь тоже ранен был, но благо, шальной пулей и мельком, поэтому на восстановление ушло не так много времени, и на работу он вышел практически сразу. Мы, кстати, с Катюшей теперь пара. Жить мы вместе так и не перестали, а наоборот, съехались окончательно. Таким счастливым я себя не чувствовал никогда. Прошло пять месяцев после того вечера. Арсений вышел на работу, что неимоверно радует. Увы, на его плечи пало очень много задач, которые он постоянно откладывал, но к счастью, он держится и решает постепенно каждую из них. Общается он только с нами, иногда приходит в кабинет к Паше поболтать, но в общем и целом, постоянно молчит и ходит с каменным выражением лица. Все фразы по типу «сожалею» и «всё будет хорошо» он воспринимает агрессивно, поэтому после пары тройки случаев, когда Попов орал на коллег, все перестали подходить к нему с подобными выражениями. В гости Арс к нам не ходит, потому что в квартире находится Чепуха, которая одним своим видом напоминает об Антоне. Прошло пол года после того вечера. Попов приехал бухой в говно и просидел в нашем с Катей подъезде около двух часов, на коврике. Как только мы приехали с работы, шок не покидал нас ещё несколько часов. Он снова бредил о том самом вечере, кричал что должен был умереть он, и…плакал. Я решил, что пора рассказать. В тот день Арсений был как робот, не реагировал ни на что, и когда он положил Шаста на каталку скорой помощи — упал в обморок. Дверцы закрылись перед его лицом, закрывая вид на кровавую постель с недышащим телом парня, и тот падает, хватаясь за виски. Нервный шок, скажете вы? И вы будете правы. Попов пролежал в отключке дня три, а как очнулся, с криками выбежал из квартиры, чтобы потом упасть на колени в мокрую после дождя траву и попрощаться нормальной жизнью. Катя попросила ничего про Антона не говорить, потому что если бы Арс узнал — сошёл с ума окончательно, поехал бы крышей и жил совсем не дома, а в больничной палате. Только на постели был бы не он. Шастун впал в кому. И уже пол года он всё еще лежит в палате, окружённый кучей поддерживающих жизнь аппаратов. Посмотрев на мою любимую, я легонько кивнул головой, намекая, что держать это втайне больше нельзя. Мы думали, что Арсу будет лучше, если он попытается смириться и оклематься, и только потом сказать, что всё гораздо лучше, что существование Антона не прервано, что он жив. А если бы сказали сразу, согласитесь, он бы сам не смог жить, изматывая себя мыслями, что пора самому умереть. Но, теперь мне кажется, что мы ошиблись. Прошло семь месяцев после того вечера. Арсений с нами всё ещё не разговаривает. После того, как наш рассказ был окончен, ему будто бы стало легче, но поехать в больницу он не решился. Устроив нам самый настоящий разнос, обматерив Пашу за молчание, он был прав, ведь о таком надо говорить сразу, не думая лишний раз за других о том, будет ли им лучше без этой информации или нет. Все наши уговоры собраться вместе и поехать навестить Антона резко отклонялись с громкими возмущениями без объяснений и ответа на главный вопрос: почему. Но потом, Попов сказал короткую фразу, которая запала мне в сердце: в глаза стыдно смотреть, и не суть, что они закрытые. Арс брал всю вину на себя, разрывая себе сердце и душу. Жаль, что он всё ещё не понял: это не так. Прошло восемь месяцев после того вечера. Паша нервно жал на педаль газа, поглядывая в зеркало заднего вида и нервничал так, что дёргал авто при каждом торможении. Прямо сейчас мы, всей семьёй, едем в больницу номер семь. Антон очнулся пол часа назад. Арсений согнулся ближе к коленям и молча держится обеими руками за лицо пытаясь осознать, что сейчас он увидит того самого, родного, единственного, живого. То, что он согласился ехать: огромное достижение Кати, горжусь ей и тем, как доходчиво она умеет объяснять и убеждать. От лица Кати. Прямо сейчас мы стоим и смотрим как наш Тоша медленно ворочается на кровати и трёт глаза, двигает затёкшими конечностями и слушает доктора, который не выходит уже минут пятнадцать. На Арсении лица нет, он белый, бледный, глаза стеклянные. Как же всё-таки хорошо, что стекло у которого мы стоим не прозрачное с другой стороны. Такой вид мужчины явно бы напугал Шаста. Рядом с нами стоит бывший его начальник из Воронежского отделения. Сергей Николаевич, по-моему. Нервничает он, не меньше нас, поэтому и прилетел сразу первым поездом как только узнал, что Антону лучше. Наконец, врач выходит, грустно оглядывает всех нас и говорит, долго-долго, но доходчиво. И тут моё сердце падает в пятки. Антон потерял память. К счастью, не полностью, а только небольшую часть. Но, на мой взгляд, самую важную. По словам врача самый последний день, сохранившийся в его памяти, это день, когда он забирал младшую сестру из садика после утренника. А это было десять месяцев назад. В памяти Антона нет ничего ни о переводе в Москву, ни о знакомстве с нашим отделением, ни о нас и об Арсении в том числе. Мы для него — чистые, пустые листы, без прошлого, без информации. Мы — незнакомцы, стоящие по ту сторону стекла, о существовании которых он даже не знает. *** Сергей Николаевич расстроенно хмурится: — И что теперь делать дальше? Врач деловито поправляет на себе очки и снова осматривает каждого ожидающего: — Я вам так скажу: сейчас он в тяжёлом состоянии, его тело очень слабое, а нервы такие тонкие, как швейная шёлковая ниточка. Волновать его не в коем случае нельзя. Обычно, в таких случаях мы просим родных и близких ближайшие пару месяцев реабилитации делать вид, будто ничего особенного не происходило за время комы. Я сообщил Антону, что он лежал в коме восемь месяцев, и всё. Остальное в ваших руках. Но я настоятельно советую не шокировать никакими новостями, а подождать. Как только его сознание нормализуется — он может и сам всё вспомнит. А пока — остаётся лишь ждать и оберегать его от лишних эмоциональных всплесков. Арсений закрыл глаза и медленно сел на стул, выдыхая: — Этот парень слишком много пережил за это время. Его перевели из Воронежа в Москву работать, и это самая главная новость, которую он должен знать. Как мы по вашему объясним почему он живёт в Москве, почему все его вещи тут, и почему рабочее место не Воронежском отделении полиции? Бывший начальник Шастуна закивал, подтверждая, что сказанное имеет место быть. Врач неодобрительно завертел головой: — Значит придумайте историю-однодневку, из-за которой он якобы мог оказаться здесь. В любом случае он уедет к себе в родной дом на реабилитацию, так как здесь за ним некому следить. У Кати загорелись глаза: — Но ведь мы можем за ним присматривать? Он может жить с нами! Мы его самые близкие люди тут… — Он вас знал десять месяцев назад? — обычный вопрос врача, но такой жестокий, потому что ответ ещё жёстче. — Нет. — Попов говорит на выдохе, а в интонации столько осознания, что всё, что конец. Мужчина в белом халате продолжил: — Вы сами ответили на свой вопрос. Как вы ему объясните, кто вы вообще такие и почему с ним нянчитесь? Прошу вас, не шокируйте его. Через два дня за ним приедут родные, я связался с ними и попросил забрать парня домой. — А вещи? — наконец встрял Дима. — Если у вас будет время, вы можете его встретить когда мы выпишем, представиться, к примеру…курьером? И забрать всё самое нужное. Только историю придумать правдивую не забудьте. Сергей Николаевич снял с себя фуражку и положив на стол, взялся за ручку дверцы, ведущую в палату. Смотря вперёд, он обратился ко всем сразу: — Тогда я эту историю и начну. У Кати заслезились глаза, как только она услышала хриплый радостный возглас Антона. — Сергей Николаич, здравствуйте! Я так рад вас видеть… — Как ты, боец? — такой же счастливый, только наигранный, голос. — Жить буду, бодр и готов к труду и обороне! *** Прошло два дня. Арсений сидел в кабинете на своём облюбленном кресле и быстро-быстро печатал очередную опись дела. Катя ерзала на стуле в предвкушении приезда Димы, причём, не одного. Добровольский спешно вошёл в кабинет без стука и присев на диван, скрестил руки в ожидании. Антон приедет. Знакомиться (во второй раз, по сути) тот с ним не собирался, но увидеть его жутко хотелось, дабы убедиться, что с парнем теперь всё в порядке. Позов звонил пол часа назад и сообщил, что все вещи из квартиры они оба забрали. Только Антона внутрь он заводить не стал, так как кроме вещей шатена там ещё были вещи и Попова. Квартира-то его, если вспомнить. Сергей Николаевич придумал прекрасную байку о произошедшем, за что ему большое уважение. По сценарию, Антон уехал на неделю в командировку, чтобы обучиться новым следовательским фишкам в Московском отделении, но увы, не успел, так как в первый же день его прибытия попал в самое пекло операции по задержанию опасного преступника. Тот его сильно ранил, после чего Шастун и впал в кому. Именно поэтому в квартире вещи, именно поэтому в Московском офисе все документы, и именно поэтому он якобы никого не знает. Попов, узнав о скором появлении Шастуна, хотел сбежать якобы по делам, но, все его дружно обматерили и потребовали остаться, потому что нельзя так поступать и бежать от человека. Тем более, как бы грустно это не звучало: Антон всё равно никого не узнает, бояться нечего, и стыдиться, получается, тоже смысла нет. Дверь кабинета тихонько скрипнула и вслед за Димой неуклюже зашёл высокий парень в синей толстовке. Под глазами такие же синие мешки, вид помятый, кожа бледная, но на лице оптимистичная улыбка. Антон вышел на середину комнаты и огляделся, помахав рукой: — Всем доброе утро. Я Антон Шастун, приятно познакомиться. Коваленко подпрыгнула в ту же секунду и глаза предательски заслезились, при виде такого беззаботного, непомнящего и уставшего взгляда. Не подавая виду, она встала и легонько пожала руку парню: — Приветик. Я Коваленко Катя, мне тоже приятно. Добровольский сверкнул улыбкой, тоже, естественно, наигранной, потому что внутри боль, грусть, жалость. — Я Паша, будем знакомы. Попов не поднимал голову от клавиатуры до последнего. Сердце сжималось и разжималось с неимоверной силой, кололо, истерично дёргалось и требовало срочно вырваться наружу или хотя бы выразить свои чувства криком. Полные спокойствия и холода голубые глаза поднялись на парня: — Александр. Четыре пары глаз уставились на мужчину, который с невозмутимым видом смотрел в упор на Антона. Тот повёл плечом, как ни в чём не бывало, и светло улыбнулся: — Если честно, вам бы больше подошло имя Арсений. Не знаю почему, но я смотрю на вас и прямо слышу это имя в голове, уж простите. У Попова свело внутренности разом, от чего он в буквальном смысле перестал дышать на несколько секунд. Опустив глаза обратно на клавиатуру, он кивнул, как бы соглашаясь, и крепко сжал зубы, играя скулами. — Ладненько, — встрял Дима, стараясь сменить тему. — У тебя поезд скоро, давай заберём тут всё нужное и бегом. Легонько похлопав парня по плечу, он взял с рабочего стола Шастуна все бумаги, кинул в папку, достал из ящечка ещё пару папок и повёл «гостя» из кабинета. Перед тем, как закрыть дверь, Антон просунул голову обратно и пробежавшись по каждому взглядом, снова улыбнулся: — Всем пока, рад был повидаться. Дверь тихонечко закрылась и Попов, как по щелчку с грохотом повалил голову на стол, прикрыв себя фуражкой. Паша повернулся в сторону друга и нахмурился: — Какой, нахуй, Александр? — А представь, если бы он вспомнил что-то, услышав от меня моё имя? — ответил тот, не поднимая головы и продолжая бубнить в стол. — Для его же блага стараюсь. Коваленко грустно опустила глаза вниз и вздохнула: — Может, ты и прав. Кабинет заполнила тишина, давящая на уши сильнее любого крика.