Погоны, интриги и расследования

— Знаю, что нос у тебя сломан был, моими, кстати, стараниями. Знаю, что толстовку свою зелёную ты обожаешь до невозможности, удачливой её считаешь. Так вот: ты забыл её у меня, придурок. А ещё, хочешь скажу, почему ты придурок? Антон бегал глазами по стоящему напротив мужчине и кусал губу, практически до крови, пытаясь не упасть в обморок от такой эмоциональной нагрузки. В голове кусками прояснялось, перед глазами пробегало с десяток воспоминаний, в которых главным героем был этот самый Арсений. Попов продолжил, отдышавшись: — Прошлое идёт за тобой по пятам, Шаст. И ты его с радостью принимаешь. — брюнет вытянул руку и указательным пальцем ткнул в воздух, нахмуриваясь. — А от него надо бежать. Развернувшись он уверенным шагом пошёл прочь, оставляя парня одного. Зелёные глаза слезились, губы дрожали, а шаг сделать страшно. Оперевшись о стену, Антон снял с себя фуражку и помахал у лица. Помедлив ещё несколько секунд, он развернулся в противоположную сторону и отправился восвояси. Работу никто не отменял. Но только не для Арсения. *** На часах было уже половина второго ночи, но Антону плевать. Сидя напротив телевизора он переключал каналы уже минуты три, совершенно не обращая внимания что идёт по каналам. Витая в своих мыслях он хмурился, смотрел в одну точку, ровно посередине экрана, и продолжал жать на кнопку пульта. Наконец, он собрал все детали своей жизни за последние пару месяцев, понял, с кем был знаком и как вообще попал в Москву. Понял, в каких теплых отношениях был с Димой и Катей, и на радость, восстановил эти взаимоотношения. Оставалось лишь выяснить, в каких отношениях он был с Поповым и почему тот так агрессивно к нему относится. Хотелось узнать всё и сразу, здесь и сейчас, но как назло все умалчивали именно об этом человеке, будто это табу. К Арсению тянуло с непреодолимой силой, хотелось быть всегда рядом, бегать за ним по пятам и жужжать в уши с миллиардом вопросов. Объяснения такому поведению не было, но Антон чувствовал, что это не просто так. Снова лезть на рожон и впиваться зубами в шею, естественно, не в прямом смысле, но всё же, не было особого желания, так как реакция Попова была слишком бурной. Нужно найти более мягкий подход. Только как найти этот самый подход, если не знаешь человека? Точнее, не помнишь. А значит: не подберёшь нужный. Телефон предательски завизжал на весь дом, заставив его хозяина подпрыгнуть от неожиданности и бросить пульт на пол. Повернувшись к столику, Антон протянул руку и нажал на «принять». Это была Катя, которая прямо сейчас смотрела по видеосвязи в упор стеклянными испуганными глазами: — Шаст, солнышко, спишь? — Как видишь, нет. — парень вздохнул и потёр глаза руками. — Ты чего такая взволнованная? Коваленко поджала губы и помедлив, продолжила: — Слушай… Тут такое дело… Вы же с Арсением сегодня пересекались, да? Тот молча кивнул. — Так вот… Он тебе наговорил сегодня много, как я поняла. И-и… Он сорвался. Антон насторожился и встав с дивана, сжал телефон крепче: — В смысле? Девушка проморгалась и слеза потекла по щеке: — Он тебе не всё рассказал… Если коротко, то ты спас его жизнь. И потом впал в кому… И он… Был не в себе долгое время… Пил много, психовал. И когда ты вернулся… Он не смог с этим смириться. — То есть, мы были близки? — сердце внутри колотилось как бешенное. Катя закивала, стирая рукавом толстовки с лица солёные капли: — Я не должна тебе об этом говорить, но я так больше не могу. Тош, вы были очень близки. И сейчас ты ему очень нужен, хоть этого и не осознаёшь… — всхлип. — Мне позвонили его соседи десять минут назад и сказали что он опять крушит всё, пьяный домой пришёл… Обычно мы с Димой сразу ехали туда, но мне кажется, что пора приехать именно тебе… Шатен подорвался с места в поисках своей куртки, не отпуская одной рукой телефон: — Адрес пришли, выезжаю. — Тош… — Что? — застыл на месте. — Он очень скучал по тебе. Опустив глаза, парень выдохнул: — Мне кажется, что я тоже. — Удачи. — показав рукой половину сердечка и ещё раз всхлипнув, Катя отключилась. На телефон сразу же пришло смс с адресом, после чего Шастун вылетел из квартиры так быстро, что позавидовала бы любая оперативная группа. *** Арсений только что разбил последнюю целую кружку и сидя на полу, пьяно смотрит на осколки, считая их количество. На душе не то что кошки, огромные псы дерут всё что попадается. Хочется кричать снова, но уважение соседей берёт верх и кажется, что если он ещё что нибудь сломает — вызовут полицию. И на этот раз его примут, посадят на 15 суток отсиживаться не смотря на то, что он сам мент, и между прочим самый известный по Москве. Давно уже пора пустить слух что сам Арсений Попов поехал кукушкой после одного из громких дел. В ушах звенело от количества выпитого и выкуренного, но даже через эту пелену было слышно как кто-то стучит в дверь. Встав с пола, мужчина прошёл по коридору и чуть качнувшись, даже не посмотрев в глазок, резко открывает дверь. «Антон.» Голубые глаза перекрываются зрачком и мужчина немеет на несколько мгновений: — Ты что здесь делаешь? — Прошлое наконец до меня добралось.Пришёл вот, тебя спасать. Снова. Сделав шаг в квартиру, Шастун закрывает за собой дверь и одним движением хватает Арсения, крепко прижимает к себе и обнимает второй рукой. Утыкается носом в плечо, чуть наклонившись, и вдыхает знакомый запах духов, который сейчас немного перебивается алкоголем. Попов ёрзает сначала, вырваться хочет, но быстро сдаётся, обхватывая обеими руками за талию и опускает голову ниже, сильно зажмурившись: — Я так скучал по твоим объятиям, Шаст, ты бы знал… Антон отстраняется и наклонившись, снимает кроссовки, попутно кидая их в сторону. Сняв с себя куртку, он вешает её на крючок и скрестив руки, серьёзным взглядом смотрит на пьяного собеседника: — Я надеюсь, что всё узнаю, когда ты отрезвеешь. Пошли. — Куда? — растерянные хлопающие глаза забегали по парню. — Спать. — вздохнул тот. *** От лица Антона. Моему удивлению не было предела, когда Катя ошарашила меня подобными новостями. Я, конечно, ожидал чего нибудь подобного, но… Не такого? Вопросов становилось ещё больше, хотя казалось бы, ну куда больше-то? Когда я пришёл, Арсений смотрел на меня так, будто я самый нужный в его жизни человек, и у меня сердце сжималось. Но всё-таки, я решил что выясню всё завтра, и теперь он уж точно не отвертится. Сейчас было самое главное успокоить и уложить спать моего «нового знакомого». Ага, нихуя не нового, и по видимому, совсем не «знакомого»… Прямо сейчас лежу напротив постели с измученным Поповым, поглядываю в потолок и проклинаю этот сраный диван, ибо он короткий, совсем не под стать моему росту. Ноги немеют, спина уже болит, а уходить не хочется. Хочется рядом быть, хоть и в такой неудобной позе на таком неудобном диване. Прошло уже пол часа, может час, а я всё ещё лежу и слушаю как Арсений ворочается, вздыхает, снова ворочается, матерится в подушку и застывает. Странно, что это ты застыл? Не откинулся там случайно с перепоя? Испуг внутри меня снова нарастает, взрывается новой бомбой где-то рядом с сердцем и я поднимаю голову с подушки, поворачивая её в сторону этого придурка: — Ты как? — Шаст, мне плохо. Вздыхаю, выслушав короткое пиздецовое и хрипатое «мне плохо» и хочется взвыть, потому что, ну как так можно? Ты в два часа ночи чуть ли не в припадке сносишь всю посуду на кухне, выпиваешь тонну алкоголя, а потом удивляешься, что же тебе так плохо. Не суть, на самом деле, я всё равно встану, поворчу и пойду тебя спасать, как и обещал. — Что там у тебя? — привстаю на локтях и прищуриваюсь, пытаясь вглядеться в темноту. Ты поворачиваешься в мою сторону, сверкаешь мутно-голубыми глазами и смотришь так умоляюще, будто котёнок, который вот вот сейчас родился и просит маму его пригреть. В душе у меня всё сжимается, хочется глаза закрыть и забыться, представить что тебя тут нет, потому что ты, Арсений, мать твою, невозможный просто. Ну нельзя с тобой рядом находиться, ты как яд, или как наркотики ебучие. Рядом вроде хорошо, а вроде и плохо становится потом, ибо боль причиняешь, отталкиваешь, чувства не понятные вызываешь, пугающие, аж страшно. — Антон, обними меня пожалуйста. Что? Ты совсем с ума сошёл? В смысле «обними»? Ты меня реально с кем-то перепутал, или пошутить решил? Не до шуток мне, друг мой, ой как не до шуток. А если я подойду? Я ведь могу, куда ж я денусь, ты же просишь. А ты мне родной такой, нутром чувствую. Если легче станет — обниму, не жалко. Лишь бы ты мучаться перестал, лишь бы очнулся в нормальном состоянии, а для начала хотя бы заснул. Смотришь на меня выжидающе, моргаешь медленно, руки тянешь уже, знаешь ведь, что подойду, да? Даже я не знаю, так как не помню нихуя. Ну конечно, кто бы сомневался. Естественно я пойду, ведь ты важен для меня, даже при том, что в голове моей ты лишь флешбеками скакал. Но повторюсь: чувствую, что так и нужно. Чувствую, что хотим этого оба. Встаю, скидываю одеяло с края кровати, поправляю его, надеваю себе на спину и раскрыв руки, подхожу. Ложусь рядом и руками в кокон, в одеяло тебя укутываю, дурака такого. А ты дрожишь, прижимаешься, хмуришься, улечься поудобнее пытаешься. И я ведь выше, поэтому в шею мне утыкаешься и дышишь часто, щекочешь меня двухдневной щетиной. По мне начинают бежать мурашки, странное чувство нежности накрывает в секунду и сам того не осознавая, я наклоняюсь к твоему затылку, утыкаюсь туда носом и вдыхаю запах сигарет. Мне не противно, ведь я сам всю ночь курил. Мне даже приятно, потому что тебя чувствую, обонянием, осязанием, нутром. А ты ведь не курил, Арсений, да? Ты попробовать решил? Поверил, что это успокаиваться помогает? Как видишь, не помогает, сколько ни кури. По себе знаю. Дрожишь ты — дрожу и я. Только ты-то понятно от чего, а меня почему колбасит? Да так сильно, будто твоё состояние передаётся воздушно-капельным. Что ты со мной делаешь, а, Попов? Ты согреваешься, успокаиваешься и расслабляешься. Я уж подумал что ты заснул, но, видимо, не тут-то было: поворачиваешь голову резко в мою сторону и смотришь уже осознанно, яркими глазами, будто тебя в раз отпустило и ты стал осознавать что сейчас происходит. А я тебе напомню, кстати: сейчас, в этот самый, сука, момент, ты лежит в моих объятиях и трёшься носом мне в шею, прося тебя не отпускать одним своим видом. И ты поворачиваешь голову всё выше, равняясь со мной, пододвигаешься повыше и глаза в глаза смотришь, в паре сантиметров от моих. Замираю, почти не дышу, понять пытаюсь, что ты задумал опять, но в голову ничего не приходит. Дыхание твоё чувствую, Арс, да так отчётливо, что сам, кажется, твоим же воздухом дышу. А точнее, пытаюсь в принципе дышать. — У тебя руки такие тёплые… Арсений, ты что… За руку меня берёшь, пальцы переплетаешь, сжимаешь так нежно, что мне плохо становится от таких прикосновений. Глаз с меня не отводишь, и зрачки у тебя увеличились так сильно, что радужки не видно. Ну я знаю, что такое бывает от алкоголя, но сейчас это выглядит совсем не так. Сердце из груди вырывается, голова кружится, будто я пьяный в сопли, не ты, а я ведь трезвый, как стёклышко. А что мне остаётся? Смотреть на тебя, ждать, что дальше будет, и считать сколько раз в секунду моё сердце отбивает ритм. По идее, я отстраниться должен, послать тебя куда подальше, оскорбить, мол, пидорас, что ты творишь, руки бы тебе поотрывать. А не хочется. И пугает ведь, что не хочется. Мне приятно, и легче, что я рядом, что обнимаю, что никуда не убежишь. В голове туманится, а ты всё ближе и ближе, глаза закрываю и теряюсь на несколько секунд, ведь хотел просто медленно моргнуть, а вышло совсем не так. Глаза открывать не хочется, и телом чувствую, что ты всё ближе, ближе. Губами твои губы чувствую. Сухие, но нежные, тёплые, тонкие такие, мягкие. Руку мою сильнее сжимаешь, а я улетаю куда-то в туман, теряюсь совсем, окончательно, расслабляюсь. На постель меня валишь, одеяло падает, и с закрытыми глазами чувствую, как ты его одной рукой хватаешь и на нас сверху кидаешь. Снова тепло становится, снова губы твои чувствую, и глаза боюсь открыть, осознать до конца что ты творишь и почему я не сопротивляюсь. Язык мокрый, нежный, манящий такой, и я откликаюсь, расслабляя челюсть и зажмуриваясь сильнее. Чувствую как ты пальцами в волосы мои впиваешься, чёлку мне на лоб сбиваешь, и шепчешь что-то еле уловимое через поцелуй. А я не понимаю. — Шаст, я… — Что? Шёпот за шёпотом, прикосновение за прикосновением. — Я не могу….не…могу…остановиться. А мне так странно, я ведь тоже не могу, и не противно, не хочу убегать, не хочу отходить. И вообще, ощущение такое, облегчённое, что ли, Арс? Почему мне так легко сейчас? Почему я рад тому, что ты руками меня изучаешь, касаешься до мурашек? Дурак. Очнись. Вспомни хоть что нибудь. В голове всё резко проясняется, моменты яркие, громкие, будто со звуком отчётливым. Рыжий. Слежка. Стрельба. Арсений в слезах. Выстрел. И вспоминаю, как ты меня встречал, как язвили друг другу, как вместе на вызовы ездили. Как нос мне разбил, извинялся, за руки держал, обещал что поедем рубашку мою в химчистку сдадим. Как жили вместе вспомнил. Что волновался за тебя, за Катю, за Диму с Пашей, за семью. За семью. СЕМЬЯ.. Вот оно, то, что я упустил. И ты, самое главное за что я переживал, сам того не понимая. Я же умер на твоих глазах, Арс. Только теперь я воскрес. И я рядом. Резко открываю глаза и обеими руками толкаю тебя в грудь. Лицо закрываю, лишь бы вперёд не смотреть, на тебя не смотреть, реакции твоей не видеть, ведь страшно, жутко, неимоверно. Сердце уже как бешеное, губы горят, покусанные, и шея горит, не пойму почему, но если честно, узнавать даже не хочется. Толкаю ещё раз, только уже коленом, намекая, мол, слезь с меня, страшно мне, в голову воспоминания ударили болезненным потоком. Кричать хочется, но пока не так сильно, ведь полное осознание ещё не пришло, но уже медленно топает, отстукивая ритм и угрожающе приближается чтобы въебать со всей силы, с ноги, в дверцу здравого смысла. Встаю, одеяло рывком забираю и бегу в другую комнату, даже не смотрю куда, но благо, что это помещение оказывается залом, где есть длинный диван. Хлопаю дверью. Вот на нём я сегодня, видимо, и отдохну. Реальное слово «отдых» уже вызывает истерический смех, потому что этот самый отдых может нам только сниться. А теперь, между прочим, и хуй уснёшь.