Дикое семя

      Не бывает на благословенной Стихиями Элэйши даже двух одинаковых песчинок, не то что удэши. Фараттэ смотрел на людей, таких разных, пусть и похожих друг на друга, сравнивал с собратьями и понимал: правильно это. Было бы грустно, будь в лесу все листики одинаковыми, все травинки и цветы одного рода.       Вспоминал свою родню по Стихии и вздыхал: сестра его, хоть и вышла из того же камня, видно, несла в своем средоточии частичку родственного Земле Огня — пламени недр. Иначе как понять, что жила она... быстрее, что ли? Акъяш*... А ведь правда, и как он не подумал? Вот уж правда что тугодум! Ведь не зря же у сестры было такое имя. И сына она родила не от какого земляного — от огневика! Оттого, наверное, и он жил так быстро и так жарко.       Фараттэ склонил голову, вспоминая совсем еще молодого удэши, ковавшего для собратьев ножи. Вспомнил и то, как на Танцевальном поле Акъайэ**, страшно смущаясь, но беря за пример тогда еще совсем другого, не обезумевшего от потерь Янаторэ, преподнес в дар Акъмалэ тяжелый молот. Украшений на нем было — только резная рукоять да совершенно дивный узор на самом металле — словно внутри него вились и ветвились побеги, оплетая боёк. Помнил он и другого Акъайэ — почерневшего от горя, с горящими жаждой мести глазами. Видел и то, как рассыпался сын сестры Живой землей, укрывая, связывая собой все еще ворочающегося Ворчуна.       Тогда он потерял всех, с кем роднила Земля. И ушел подальше, не думая, куда идет и зачем. Шагал и шагал, пока не остановился на берегу едва живого ручейка. И только здесь подумал: а куда ему идти? И надо ли? Там, дальше на юг, все еще полыхала жаром пустыня, едва не сжегшая все вокруг до самых Граничных гор. Даже сюда докатывался этот жар, вон, ручей того и гляди пересохнет. И он остался.       Остался и взялся трудиться. Менял все вокруг, обращая камни в плодородную землю, высаживал деревца, кусты, травы... И вот — сидит на корне столетнего дуба, который когда-то принес сюда желудем. Это его земля. Та девчушка, дитя людское, словно заглянула ему в самую суть.              — Ты грустишь, Фар-аттэ?       Он встрепенулся: неужто так глубоко ушел в свои мысли, что даже не услышал ее шагов? С волос полетели сухие листья и прошлогоднее, растрепанное гнездышко тапи. Похоже, в самом деле едва не окаменел — просидел с лета, осени и зимы не заметил!       Он перевел взгляд на гостью, удивленно распахнул глаза: девчушка-подросток стала совсем уже взрослой, и тонкую кожаную рубаху распирала сочная грудь, еще не отяжелевшая, дерзко вздымающаяся от быстрого дыхания. Сколько же он в самом деле просидел? Или просто люди быстро взрослеют?       — Не грущу, — Фараттэ с трудом отвел взгляд от ее груди.       Что-то внутри него тянуло, текло, накатывало, как разогревающаяся лава в каменном жерле. Что-то странное, незнакомое прежде.       — Как твое имя? — спросил он, вспомнив, что так и не узнал его тогда, в их первую встречу — был слишком ошарашен своим, примерял, как подарок.       — Шайаэ.       «Идущая легко» — имя было ее, несомненно, ложилось ей на плечи, стлалось по мягкой весенней траве ее тенью.       — Шайаэ... — повторил он, смакуя его, как сладкую ягоду, как шорох распускающейся листвы.       У нее был негромкий, приятный смех. Такой же шелестящий, как голос высыпающегося из горсти крупного песка, полного сердоликовых зерен.       — Приходи сегодня вечером, Фар-аттэ. Будет праздник — мы пережили зиму без потерь.       — Я приду, — пообещал он.       И долго смотрел ей вслед, даже когда перестали покачиваться отведенные ее рукой ветки кустов.       Шайаэ...       Имя не отпускало, манило, звало за собой.       Встряхнувшись, он поднялся, потянулся, разминая закостеневшее от долгой неподвижности тело. Если идти к людям, нужно принести что-то. Оленя или косулю, или молодого кабанчика. Праздник — это ведь как на Танцевальном поле? Может быть, взять с собой свирель, что смастерил из тонких стеблей тростника? Ее голос негромок, наверное, какому воздушному удэши такая подошла бы больше, но Фараттэ нравилось.       Может, и Шайаэ понравится?