Дикое семя

      Люди пришли в эту долину совсем недавно — Шайаэ прекрасно помнила долгий и тяжелый путь. Раньше ее племя жило там, где десять раз по десять весен назад возникли страшные, ощерившиеся клыками скал Граничные горы. Самые старые старики пересказывали рассказы своих дедов об этом жутком событии. И о том, как начала меняться земля, как вместо светлых сосновых рощ на постепенно заболачивающихся почвах вырастали мрачные мшистые ельники.       Часть племени осталась там, приспособилась, научилась принимать все изменения мира вокруг. Часть решила уйти на юг, поискать более привычного обиталища. И вот — отыскали, пусть и не красноствольные сосны высились тут на пологих холмах, а роскошные буки, белые дубы, ясени и осокори, но дышалось тут много привольней, а земля, хоть и дикая, приручалась, привыкала к ласке ручных мотыг, принимала в себя незнакомые ей семена и рождала упругие колосья.       Здесь не водились страшные косматые медведи, ведь не было пещер, но были волки. Они тоже доставляли немало хлопот, но их шкуры грели не хуже медвежьих. Были олени и косули, бродили в лесах стайками мелкие лесные свиньи, а изредка можно было встретить и огромного секача. Здесь в светлых ручьях водилась не привычная верткая рыба-льех, а куда более мелкие красноперые рыбки с мелкой пятнистой чешуей и крупные, горбатые, в зелено-золотом уборе хищные рыбины. Здесь, в конце концов, даже лягушки были огромные и сочные, что говорить про осенних зайцев и уток.       Племя осталось.       Племя выстроило поселение и начало копить припасы, чтобы не потерять многих, как это случилось в предыдущие три зимы, когда шли от гор сюда.       Племя училось на своих ошибках, разбираясь в незнакомых травах, плодах и ягодах.       Племя пережило зиму. Да, было еще тяжело, и некоторые старики ушли в Стихии, но то, наверное, сказалась усталость от долгого перехода и подготовки к зиме.       Племя решило, что здесь можно остаться надолго и вгрызлось в землю, не знавшую прежде людской руки. Это была странная земля: жирная и черная поверху, внизу она была песком и глиной. И тогда отец Шайаэ впервые сказал:       — Это дело сил удэ-э-ши. И эта земля, и эти леса — созданы не Стихиями.       Ему не сильно-то и поверили. Будто он, молодой и удачливый охотник, больше знает, чем старики племени! Но Шайаэ верила отцу. Он не ошибался в таком. Умел видеть, чуять те незримые следы, что оставляет намеренное приложение сил Стихий к миру. Научил и ее — на это нужны были лишь зоркий глаз да чуткое сердце. И прошлым летом, когда все женщины и дети племени, не занятые охотой и рыбалкой, изнемогали от постоянного поливания чахнущих от жары всходов, Шайаэ увидела странное: на другом берегу ручья среди молодой поросли ивняка вдруг возвысился могучий белоствольный дуб, закачал ветвями, поймав в сети листвы порыв ветра.       Выйдя на берег ручья, Шайаэ, вместо того, чтоб зачерпнуть очередное ведро воды, затаилась в реденьких зарослях шандальника, выросших у неглубокого омута. Чуть прищурилась, чтоб солнечный свет, пройдя сквозь ресницы, размылся золотым маревом — и увидела: то не дуб качал ветвями под ветром, то могучий, широкоплечий молодой удэ-э-ши в одной лишь набедренной повязке из обтрепанной волчьей шкуры говорил с высоким, но тонкокостным собратом, похожим на легкое облачко, готовое прянуть ввысь и раствориться в чистой синеве. И вскоре так оно и случилось. Вроде, только на миг моргнула — а уже нет ветреника, да и второго тоже не видать, и дуба тоже нет — только замирают, успокаиваются потревоженные ивняки.       А через два дня с востока ветер пригнал целую отару толстобрюхих, отяжелевших от воды туч — и хлынул на землю благословенный ливень, напитывая ее живительной влагой, на глазах возвращая побегам сочность и силу. Смехом грохотал в этих тучах гром, но совсем не сверкали молнии, и Шайаэ уверилась: это смеется тот сероволосый удэ-э-ши, дитя ветра. А уверившись, оставила своих соплеменников, танцующих под дождем, потихоньку перешла ручей по камням и поднялась на холм. Чутье вело ее, и Шайаэ не ошиблась. Нашла того, кто упросил ветер помочь людям, увидела — и никакая сила больше не могла отвести ей глаза.       Тогда, год назад, он показался ей немногим младше отца по виду, вот и сорвалось с губ ласковое «Фар-аттэ». А сорвавшись — стало истиной.              Шайаэ больше не видела ни его, ни его морок-обманку — белоствольный дуб. Но знала, что удэ-э-ши здесь, незримо приглядывает за людьми. И потому была спокойна. И когда племя пережило весну без потерь, и даже старики и самые маленькие дети остались живы и здоровы, поняла: Фар-аттэ принял их, гостей на своей земле, принял как родных. Как старший брат. И им нужно увидеть его, узнать — и принять.       А когда отыскала, сперва испугалась: удэ-э-ши казался застывшим, готовым обернуться камнем ли, деревом ли, слиться со Стихией. Но нет, очнулся, поднялся, взглянул на нее… И Шайаэ на миг показалось, что она приложила ладони к коре просыпающегося от зимней спячки дерева и чувствует, как ускоряется ток соков под ней. Особенно, когда он спросил ее имя. А она ответила и убежала, хорошо хоть хватило памяти — пригласить его на праздник.       Что-то встревожило ее. Что-то росло внутри, наливалось силой, как тугой бутон вишневого цвета, готовый раскрыть лепестки.