Какое-то название

В гневе Владимир Сергеевич, этот милый мягкий человек, был страшен. Денис просочился в дверь и застыл, поводя носом. Сердце его упало. Сырники. Подавив желание развернуться и спастись бегством, Денис стоптал задник одной кроссовки, пытаясь разуться быстро и тихо, и, матерясь вполголоса, стащил другую руками, сев на пол. Идти на кухню не хотелось. Хотелось под одеяло, а в идеале — к маме. Денис мужественно превозмог недостойные взрослого человека порывы и скрылся в ванной. В конце концов вирус свирепствует, поэтому можно мыть руки, скажем, положенные 20 секунд. Или 20 минут. Вежливый стук заставил его подпрыгнуть и уронить мыло. Голос Владимира Сергеевича поинтересовался, что заставило Дениса думать, что утопиться в его, Владимира Сергеевича, ванне — хорошая идея. Денис промычал что-то невнятное, выудил мыло из-под коврика, тщательно помыл его, ещё более тщательно сполоснул уже сморщившиеся от горячей воды ладони и отправился навстречу судьбе. Судьба в милом домашнем фартуке дожаривала последнюю партию сырников. Денис уселся, цапнул один, обжёгшись, уронил на новые джинсы, снова выматерился и промямлил под укоризненным взглядом: — Ну что я сделал-то? — Ничего, — кротко ответил Владимир Сергеевич, всепрощающе улыбаясь. Полный рот сырников не позволил Денису уточнить степень своей виновности. На диване перед телевизором он попытался ещё раз, но получил по губам — несильно, но обидно и тоже уставился в экран. Было странно наблюдать краем глаза, как Владимир Сергеевич, подавшись вперёд, алчно — другого слова и не подобрать — пожирает взглядом мечущиеся фигурки футболистов, а его голос, будто украденный каким-то волшебником, кричит из динамиков: «Гол! Го-о-ол! Невероятно!». Незаметно Денис задремал. Снилось странное: Владимир Сергеевич в черном камзоле и черных же очень обтягивающих штанах или даже колготках скорбно смотрит на череп в руке и вопрошает: — О, бедный мой Денис! Почему ты никогда меня не слушаешь? Денис, стоя рядом, пытается тронуть его за плечо, но рука проходит сквозь плоть, а ещё хуже то, что одет он в какую-то простыню или даже саван — это же на люди в таком выйти... лучше уж колготки... Владимир Сергеевич, качая головой, кидает череп в разверстую могилу, шепча: — И это конец... — И это конец! — орёт голос Владимира Сергеевича из телевизора, когда Денис просыпается в холодном поту. — Какая игра! Это история, товарищи! — Да ты совсем спишь, — куда тише и ласковее говорит Владимир Сергеевич, сидящий рядом. — Пора уже, ночь. — Я на диване сегодня? — Почему это? Пойдём в кровать. Повозившись, чтобы удобно пристроить голову на тёплом плече, Денис всё же решает выяснить измучивший его вопрос: — Так что я сделал-то? Я чуть не обоср... Прости, очень напряжённо себя чувствую, когда ты на меня злишься. — А с чего ты взял, что я злюсь? — Ты мне сырники готовишь, только если я крупно косячу. У меня уже условный рефлекс. — А, это... — Владимир Сергеевич поворачивается, чтобы уткнуть нос Денису в волосы. — Так дома ничего, кроме творога, не было. Спи уже, бестолочь.