puppy love

      Джисон был уверен, что он возглавляет список главных неудачников.       На самом деле для этого требовался совершенно новый список: ужасные, унизительные, колоссальные лажи. Хотя слово «лажа» даже вполовину не описывало нынешнюю ситуацию Джисона — промокшего и безумно дрожащего, съёжившегося под обшарпанной машиной в той части Сеула, названия которой он даже не знал.       Ах, да, и он был собакой.       Он со стыдом закрыл глаза и крепче прижал руки — нет, лапы — к телу, чтобы хоть немного согреться. Это движение толкнуло его правую заднюю ногу, и он невольно заскулил от боли. Он знал, что у него там рана — сувенир от его предыдущей стычки с какими-то соседскими бродягами.       Он не собирался забредать на их территорию — просто был очень голоден. Найти еду, когда ты бездомная собака, удивительно трудно, не говоря уже о том, что он ненавидел ощущение еды прямо с земли. Это заставляло его чувствовать себя совершенно безнадёжным. Как будто он был обречён вечно оставаться собакой.       И в этот момент эта возможность начинала ощущаться всё больше и больше как реальность.       Он отчаянно желал, чтобы никогда не открывал эту книгу заклинаний, чтобы никогда не произносил это заклинание, чтобы никогда даже не переезжал в Сеул. Если бы Джисон не сделал ничего из этого, то ему не пришлось бы жить как собаке в течение последних нескольких месяцев.       Он просто был таким… одиноким.       Оставить позади всё, что он знал, чтобы переехать в Сеул, казалось хорошей идеей. Хан хотел открыть магазин амулетов и продавать свои творения городу, который мог бы действительно принять его, а не избегать, как в родном городе.       Незаконнорожденный колдун — позор семьи — демонический урод!       Но, как оказалось, Сеул может быть холодным, жестоким местом, когда вы не знаете ни одной души. Его извилистые улочки, казалось, предупреждали его, а не манили пройтись по ним. И поэтому Джисону было сложно одному. Возможно, он нуждался в компании… больше всего на свете.       Хотя ему следовало бы знать, что лучше не искать помощи в книге заклинаний.       Потому что то, что казалось относительно простым дружеским обаянием было… совсем не простым. Одна неверная щепотка раздавленных шипов роз — и вот он здесь. Безнадёжно потерянный, голодный и всё ещё собака, через два месяца после того, как заклинание пошло не так.       Так что, да — ужасная, унизительная, колоссальная лажа.

***

      Джисон вздохнул и свернулся поближе, съёжившись от того, насколько промокла его шерсть. И, сам того не желая, он начал всхлипывать, тщетно пытаясь задремать. Он знал, что его голос звучит абсолютно жалко, но не мог удержаться от непроизвольных звуков, вырвавшихся из его горла. Взывая к кому-то о помощи, хотя знал, что его никто не услышит.       Вот только тогда кто-то услышал.       Пара широко раскрытых мерцающих глаз внезапно уставилась прямо на него, а затем с ним заговорили нежными словами, и нежные руки вытянули его дрожащее тело из-под машины, и он прижался к тёплой, сильной груди, и почувствовал, что вот-вот умрёт.       — О, щенок, не волнуйся, я всё устрою.       И Джисон почувствовал себя в безопасности, впервые за два месяца. Впервые за долгое время, правда.       Даже при том, что это не имело смысла, даже при том, что он совсем не знал этого человека, даже при том, что его могли прямо в эту минуту отнести в приют — ничто из этого не имело значения под тяжестью его истощения. Поэтому Хан позволил себе уткнуться носом в пахнущее корицей тепло груди этого человека, и на мгновение позволил себе притвориться, что всё будет хорошо.       И за оставшуюся часть этой ночи он открыл для себя Минхо.       Минхо, который разговаривал со своими кошками на удивление высоким голосом, не очень хорошо готовил, а его усталость тяжело давила ему на плечи.       Минхо, который разговаривал с Джисоном так, словно он был настоящим человеком, а не грязной маленькой собачонкой, и позволял ему есть со стола, и задумчиво наблюдал за ним, когда думал, что Джисон отвлёкся.       Минхо, который двигался с естественной грацией, и чьи глаза сверкали, как волшебные огоньки, а кожа светилась золотисто-коричневым — точно так же, как его запах корицы.       Минхо, который был потрясающе красив, и ещё хуже — добр.       Всё это заставляло Джисона хотеть немного умереть. И даже более того, это усилило боль внутри него — отчаянное желание снова стать человеком. Ему так хотелось встретиться с Минхо два месяца назад, пожать его нежную руку и сказать какую-нибудь глупость, чтобы рассмешить парня.       Но так уж вышло, что всё, что он мог сделать, — это лизнуть Минхо в нос, чтобы посмотреть, как тот морщится от ужаса (что было очень смешно). В ту ночь Джисон впервые был счастлив из-за своей собачьей формы, потому что милый щенок каждый раз смягчал взгляд Минхо. И… это именно то, чего Хану хотелось.       Как, например, спать, свернувшись калачиком в изгибе шеи Минхо и дышать корицей всю ночь напролёт. Или на следующее утро, когда Минхо вышел из душа, он смотрел, как капли воды стекают по золотистой поверхности его груди и исчезают в белом полотенце, обёрнутом вокруг талии.       Ладно, может быть, Джисону было немного не по себе из-за последнего. Но в свою защиту он скажет, что для Минхо он был всего лишь собакой — и это делало всё менее жутким. Наверное.       Именно из-за всего этого — постоянной нежности в прикосновениях Минхо, доброты в его глазах, того, как он называл Джисона «маленьким щенком» — Хан не протестовал, когда Минхо настоял на том, чтобы взять его и вывести наружу. Он был слишком счастлив, что его несут в пальто Минхо, и всё ещё боялся этого города.       Джисон знал лучше, чем кто-либо другой, насколько тёмным местом был Сеул для нежелательных животных, которые не очень хорошо защищали себя, но он доверял этому человеку — после всего одной ночи. Джисон был доверчивым человеком по своей природе, но последние два месяца сделали его настороженным и нерешительным. Но даже так Минхо с лёгкостью вызвал на свет старого, беззаботного Джисона.       И Джисон отчаянно хотел верить, что он наконец-то в безопасности.       Но это было до того, как он увидел приют.       В глубине души он знал, что это произойдёт. Минхо упоминал об этом несколько раз прошлой ночью, но Хан надеялся, что мужчина забудет об этом. По крайней мере, на несколько дней. Он начал отчаянно извиваться, чтобы показать своё горе, но Минхо только крепче держал его и пытался успокоить приглушённым голосом.       — Я позабочусь, чтобы они нашли тебе хороший дом.       Минхо не хотел его.       Минхо не хотел его.       Джисону хотелось плакать. В любом случае, это было глупо с его стороны — никто никогда не хотел его всю жизнь, так почему же превращение в щенка должно было что-то изменить? Минхо не хотел и не нуждался в ноше в виде глупой маленькой собаки, которую он нашёл под машиной.       Точно так же, как никто не придёт усыновить его в этом переполненном, недофинансированном городском приюте.       Стыд всей семьи-       Ты всегда будешь один-       Джисон извивался всё сильнее, тщетно пытаясь освободиться из объятий Минхо, даже когда его маленькое сердечко закричало. Если бы он позволил Минхо отвести его в это убежище, он знал, что его убьют, как и всю остальную тысячу бездомных. И может, его жизнь не была такой уж хорошей, но он всё ещё хотел жить.       Поэтому он укусил Минхо.       Это было последнее, что хотел сделать Джисон, но он не мог думать ни о чём другом из-за слепой паники. Минхо тут же отпустил его, и когда он посмотрел на Джисона сверху вниз, в его глазах читалось явное предательство, от которого разрывалось сердце. Он зашагал прочь — к приюту — и Хан даже не смог заставить себя убежать.       Ненужныйненужныйненужный-       Он лежал и думал о чёрных ночах, о незнакомых улицах, о горьком вкусе одиночества, и плакал. Джисон плакал так громко, как только мог щенок, и тихое хныканье эхом отдавалось на пустынной улице. Он просто так устал пытаться жить, при этом ничего не добиваясь.       Так устал притворяться, что он чего-то стоит.       Так устал-       А потом Минхо вернулся. К Джисону.       Человек упал на колени с извиняющимся блеском в глазах, и Хан даже не думая, бросился на Минхо. Сильные руки обхватили его дрожащее тело, и он прижался к нему как можно ближе.       Джисон был в безопасности.       В тот день Минхо взял Джисона к себе домой, и с тех пор о приюте больше никто не вспоминал. Вместо этого Ли научился приспосабливать Джисона к своей жизни, а Джисон… Джисон научился не гоняться за кошками.       Честно говоря, это была не его вина — они всегда дразнили его.       Дори, будучи котёнком, всегда пытался досадить Джисону, ударяя его по ушам или лапками по животу. Он обычно перекатывался на спину и позволял ей это — она была всего лишь маленьким котёнком и хотела с кем-нибудь поиграть. Но когда её когти начали слишком глубоко впиваться в его мех, ну, что ему оставалось делать, кроме как прогнать её?       Суни любила лизать Джисона по всей морде, прежде чем ударить хвостом в лицо и заставить чихнуть. Она пыталась заставить его преследовать её — всегда извиваясь перед ним, а затем отпрыгивала, когда он пытался приблизиться, чтобы поиграть.       Дуни была самой старшей и потому самой спокойной, предпочитая смотреть на Джисона с высоты, откуда он не мог до неё дотянуться. Но время от времени он просыпался и видел, что она свернулась калачиком рядом с ним и тихо мурлычет.       Когда Минхо однажды нашёл их вот так прижавшимися друг к другу, он взвизгнул от восторга и тут же сделал миллион снимков. Хан не мог не прихорошиться немного от восклицаний:       — О мой бог, ты самый симпатичный щенок, который когда-либо существовал!       Но, в любом случае, гоняться за кошками. Плохо.       Минхо очень заботился о кошках и всегда бранил Джисона, когда тот охотился за ними. Но Джисон съёживался и одаривал Минхо своим лучшим щенячьим взглядом, и каждый раз после этого человек смягчался и прижимал щенка к своей груди.       И все же Джисон, по общему признанию, очень ревновал к кошкам. И вот он здесь — взрослый колдун, превратившийся в собаку, с амбициями, мечтами и мыслями — и чрезвычайно ревнует к трём кошкам.       Это было справедливо, но он ничего не мог с собой поделать.       Минхо любил своих кошек, называл их своими детьми, и у каждой из них были имена. Даже прожив с этим человеком неделю, Джисона всё ещё называли «щенком». Он знал, что это было глупо (хорошо, очень глупо), но он не мог периодически не дуться из-за этого.       Считает ли Минхо Джисона своим псом?       Он также не купил ему ошейник, только собачью еду, которую Джисон отказывался есть, и собачью игрушку, с которой Хан играл только тогда, когда Минхо смотрел (исключительно потому, что он был любезен, а вовсе не потому, что ему нравилось, как Минхо смеялся над его выходками и называл его очаровательным).       Джисон иногда удивлялся тому, во что превратилась его жизнь — зависть трём кошкам и желание, чтобы хозяин купил ему ошейник.       На самом деле, он был так чертовски счастлив быть собакой Минхо — слышать музыку смеха человека и приветствовать его лаем, когда тот возвращался домой с работы и играл с глупой игрушкой собаки — что почти забыл о желании снова стать человеком.       По правде говоря, быть человеком было не так уж и здорово для Джисона. И если бы он мог так жить — заставляя красивого, доброго человека улыбаться — возможно, это стоило бы больше, чем его увядшее оправдание существования.       Он никогда не делал человека счастливым.       Но старое желание всё ещё иногда возвращалось, когда Минхо возвращался, пахнущий как другой человек, или слишком долго улыбался сообщениям на своём телефоне, не обращая внимания на Хана. И даже больше, когда он возвращался с работы с мешками под глазами и усталостью, тяжело свисающей с каждой конечности.       Вот тогда-то Джисон и затосковал по рукам, чтобы обнять Минхо, по словам, чтобы подбодрить, по губам, чтобы прижаться к щеке Минхо. Быть больше, чем просто собакой Минхо.       Но всё, что он мог сделать, это протиснуться в объятия Минхо и лизнуть его в нос, чтобы увидеть улыбку, растянувшуюся на лице Ли. И в тот момент этого было достаточно, чтобы сделать Минхо счастливым.       Может быть, даже больше, чем достаточно.