Близкий незнакомец

«Теряя себя, я теряю остальных.»

Рождество в моей семье прошло безупречно, как мне показалось. Может, нас и было всего трое, но мне безумно всё понравилось. Начиная от того, насколько вкусная еда стояла на столе, какой праздничный настрой был у нас всех, заканчивая тем, кто был у нас в гостях. Безусловно, я его не знаю. Не имею абсолютно никакого понятия, кем он был раньше, чем он живёт сейчас, да и где именно. Не знаю настоящий цвет его глаз, быть может, и волос. Является ли его нынешняя манера речи постоянной или так он делает лишь на своей работе. Он не столько интересный человек, сколько сложный. Каждый раз, когда я остаюсь с ним наедине, то мне становится спокойно. Обычно я не очень хорошо чувствую себя в компании не особо знакомых мне людей. А с ним всё наоборот. Все мои беспокойства одним мигом испаряются. Но где-то внутри меня засеивается страх. Страх того, что для Готье я останусь никем. Простым очередным пациентом. Есть ли у него чувства ко мне? Маловероятно. Он всё-таки взрослый человек, самодостаточный, и такой спокойный. Но всё ли это является правдой на самом-то деле? Ведь однажды я понял, что даже самый храбрый человек на свете может оказаться гнусным трусом. Или внутри самого доброго человека, которого я могу знать, может твориться воистину ужасный хаос. Со временем начинаешь понимать это. Но это понимание людей начинает немного рушить твоё доверие к ним. Ты видишь одного, но внутри думаешь, не притворяется ли он. Совершенству нет места в любви. Даже сейчас моя любовь к человеку была совсем несовершенная. Я оставил его одного, толком ничего не объяснив, посчитав, что это вовсе не нужно. Сейчас я стоял спиной к двери комнаты, в которой он сейчас был. Но пока что я не терял надежды, что в один день всё изменится. Что когда-нибудь я буду оставлять его в комнате одного лишь на время, чтобы сходить за водой и вернуться обратно к нему. Надежда умирает последней. Я спустился вниз, чтобы проведать мать. Я посчитал, что она должна всё ещё была в гостиной. Но, как оказалось, нет. Застал я её на кухне, прибирающейся. Посчитав, что это крайне неправильно, потому что она выпила больше, да и большую часть для праздника сделала сама, то я весьма настойчиво попросил её отправиться спать. Сказал, что я могу сам прибраться. — Только не переусердствуй, сынок, — слегка пьяно улыбнулась мне мать, оставив посуду в раковине, а затем отправилась наверх. Меня клонило в сон, но я решил, что лучше приберусь сейчас немного, нежели буду делать это завтра с явно дурным настроением. Отнёс оставшуюся еду из гостиной в кухню, как итог, оставив её в холодильнике. Всю грязную посуду оставляю в раковине, ибо поход из одной комнаты в другую вытягивает из меня сейчас много сил. А пустую бутылку от выпитого вина выбрасываю в мусорное ведро. Напоследок вытираю стол. Даже остаются силы убрать его в уголок, в котором он обычно и стоял. Мало ли кому спросонья придёт в голову, зайти в гостиную, всё-таки стол находился почти у самого входа, поэтому можно легко в него врезаться, если быть чересчур сонным. Или отходить от небольшого пьянства. Поднявшись наверх, первым делом отправляюсь в ванную, чтобы вымыть руки и умыться. Затем направляюсь в свою комнату. Перед тем, как в неё зайти, кидаю последний и короткий взгляд на дверь, за которой Готье сейчас, наверное, уже спал. Остаётся мне лишь переодеться, убрать телефон на прикроватную тумбу, поскольку она чудным образом оказалась на моей кровати. А уже после лечь на саму кровать, да и вскоре провалиться в глубокий сон. Готье не помнил, что произошло. Уже ближе ко дню, когда весь дом ожил, я вновь увидел в лицо Готье ничего не обычного. Ни вчерашней глупой и пьяной улыбки, ни радости, которую он вчера испытывал. Обыкновенный и всё такой же будто бы недовольный мужчина. Может, он просто упорно делал вид, что ночью между нами ничего не произошло. А может он просто не хочет этого вспоминать или осознавать. Что это случилось, что это не оказалось простым сном. Но таким человеком он нравился мне даже больше. Серьёзным и тихим. Он мне даже чем-то напоминал мистера Мэттьюиса. Нисколько не внешне, сколько своим характером и манерой речи. Но если учитель истории любил порой подгадить старшеклассникам в самом начале урока, да и был весьма настойчивым, то мсье де Дюбуа был менее упорным в этом плане. Скорее, он был больше терпеливым человеком. Утром мы позавтракали-поужинали оставшейся едой, словно настоящая и полная семья. К слову, я заметил, что перед тем, как начать завтракать, мужчина, сидя за столом, писал что-то в небольшом блокноте. Перьевой ручкой, на вид очень дорогой. Интересно, откуда он вытащил эти две вещички? Мсье де Дюбуа не был для меня, как отец или близкий друг. Он был мне настоящим возлюбленным. Ведь когда находишь своего человека, c ним перестаёшь стесняться даже самых странных своих поступков. Ибо c ним ты словно наедине c собой. Даже в такой ситуации я не упускал ни единого шанса быть с ним ближе. За завтраком я сидел рядом с ним. Мать не обратила на это никакого внимания. Наверное, она считает, что это даже к лучшему. Мол, поможет мне это поближе познакомиться с Готье и тем больше мне удастся ему рассказать о себе. Мать предложила ему остаться ещё на какое-то время, но он, слегка улыбнувшись, словно виновато, отказался. Ссылаясь на то, что у него есть некоторые дела уже на сегодня. Да и ему будет немного неудобно. И я надеюсь, что мне ещё дольше удастся скрыть свои чувства именно от матери. Вот что, но мне её жалко больше всего. Но она не настолько отчаялась и не настолько глубоко упала в бездну, тёмную и пустую, чтобы к ней чувствовали жалость. Просто я боюсь её реакции. А вдруг она не примет меня? Своего сына, что склоняется больше к мужчинам, уже успел отсосать парню, да и сейчас сидит рядом с предметом воздыхания. Правда, последний об этом ещё не догадывался. Я ещё долго вспоминал этот праздник с улыбкой на лице. Еды уже через два дня не осталось, матери даже снова пришлось съездить в продуктовый магазин. Она даже предлагала мне съездить с ней, но я лишь отказался. Сейчас мне хотелось остаться одному. Потому что я чувствовал себя весьма плохо. Когда мать уехала, то я, закрыв входные двери, отправился наверх в комнату. Я прикрываю плотно двери, устало ложусь на кровать, животом вниз. Немного поворачиваю голову в бок, чтобы было чуть удобнее дышать, но глаза всё равно держу закрытыми, равномерно дыша. Скоро ведь моё день рождение. Вспомнив это, меня бросило в холодный пот. Толком, не понимая, по какой причине мой организм так бурно реагирует на одно лишь воспоминание очередного предстоящего «праздника». Я весь дрожу, ладони почему-то стали очень холодными. Складывалось ощущение, что в комнате заметно уменьшилась температура. Как будто просто-напросто в комнате было открыто нараспашку окно. В такую-то погоду это неудивительно. Не знаю, происходило ли это раньше со мной. Имею в виду, было ли у меня такое отчаяние при вспоминании о дне рождении. Всё-таки это явно не тот день, в который произошло у меня что-то не хорошее. Дни шли, зимние каникулы также не отставали. Вдобавок к этому в школе не успели закончить небольшой ремонт за выходные, посему нам добавили ещё пару свободных дней. Я желал встретиться с Адамом и его сестрой, но их родители решили неожиданно съездить в другую страну на отдых. Но, на них я не держал зла, так как понимал, что именно их родители уже всё спланировали. Наверное, будь воля детей, то они бы предпочли остаться. Не портить же всем праздничное настроение только из-за меня, и того, что я хотел с друзьями пойти погулять. Анна по-прежнему меня игнорировала, но Маргарет добавила лично от себя, что она и Анна поедут на зимних каникулах в какую-то горнолыжную поездку, на которой можно будет знатно отдохнуть. Я мог спокойно отсыпаться до начала учёбы. Днём я предпочитал проводить немного времени на улице, гуляя по ближайшим окрестностям. Я даже несколько раз проходил мимо того кафе, в котором я бывал последний раз с Винсентом. Там и в правду очень вкусные молочные коктейли. Надо будет как-нибудь зайти сюда с Адамом или, быть может, с Эвелен. Можно даже Беатрис в стороне не оставлять. Сильных морозов не было, посему гулять в такое время было одним удовольствием. Ранние закаты, не слишком шумный город, за счёт того, что он небольшой. Многие знают друг друга, легко найти себе друга, но также и легко услышать слухи о себе в противном случае. Если вдруг ты кому-то не понравился одним лишь видом. Здесь крайне сложно жить людям, которые испытывают в жизни трудности или желают приобрести новый опыт в своей жизни. Но это лично моё мнение. Раз слухи распускаются в мгновение ока, но ведь это и не посёлок или деревушка, чтобы подавлять желание нынешнего поколения приобрести краски в своей жизни. Я с радостью тайком любовался на людей, которые могли пройти мимо меня или находились неподалёку, что имели неординарную внешность. Ярко перекрашенные волосы, тоннели в ушах, пирсинг в носу. Это просто прекрасный способ раскрыть себя, узнать что-то новое. Попробовать и понять, подойдёт ли такой образ тебе. Наверное, когда я окончу старшую школу, то обязательно перекрашу волосы. Или сделаю себе пирсинг. Столько возможностей! Но, наверное, перед этим поинтересуюсь у матери её мнением. Может, она посоветует чего получше. Помню, как недавно мне удалось с ней посидеть приятным вечером в гостиной, с чашкой какао в руках, и в придачу с семейным альбомом. Там-то я и увидел одну из немногих фотографий, где у моей матери были перекрашенные волосы. Красный цвет идёт к её лицу. Во время очередной дневной прогулки, я, пока спокойно шёл по тротуару, неожиданно почувствовал несильную вибрацию в кармане. Новое сообщение, выходит. Останавливаюсь, отходя чуть в сторонку, чтобы никому не помешать. Шарф натягиваю до самого носа, затем достаю телефон из кармана. Даже два сообщения пришло мне. Видимо, два человека написали мне одновременно. Одно сообщение было от Готье, узнал даже его манеру письма, а другое от Адама. О, неужели мсье де Дюбуа пользуется сотовым телефоном? Да и откуда у него мой номер, задаётся автоматически такой вопрос. Но, наверное, мать могла дать ему номер моего сотового телефона. Всё-таки она должна была заполнять некоторые документы, связанные со мной. Будь мне уже восемнадцать, то я мог бы и сам это делать. Но ведь уже скоро мне исполнится семнадцать лет. Кажется, в детстве я любил праздновать дни рождения. Но сейчас для меня они ничего не значили. Вот что значит, когда ребёнок вырастает из детских пелёнок. Мне даже в этот день хватит маленького шоколадного кекса, со всего-навсего одной свечкой на нём. Перед тем, как ответить на сообщение мужчины, для начала я заношу его номер в свои контакты. Как бы его назвать? Я надеюсь, что он никогда не узнает об этом.       Treasure: Добрый день, Натаниэль. Надеюсь, что ты меня узнал. Прощу прощения, но наш приём на послезавтра мне надо перенести. Предположительно на завтра. Я поджимаю губы в тонкую полоску. Но затем едва заметно улыбаюсь. Уже завтра я смогу увидеть его. Но, наверное, это не приведёт ни к чему хорошему. Мне не стоит привыкать к нему, потому что я уверен почти на все сто процентов, что мои чувства он отвергнет. В том случае, если я всё же признаюсь ему в любви. Он взрослый человек, и тут появляюсь я, шестнадцатилетний подросток. Он может подумать, что это просто у меня гормональный всплеск такой. И, наверное, он будет прав. Это просто обыкновенная влюблённость. В таком возрасте это крайне обыденно. Ибо близких людей у меня было мало, и то, в основном это были явно не мужчины. Моя мать, да и Эвелен с Беатрис, если можно их считать. Раньше я ещё спокойно общался с Винсентом, без какого-либо смущения — ему я всегда мог доверить свои секреты. А из парней нормально я общаюсь с одним лишь Адамом. Он тоже хороший собеседник. Так ещё и слушает всегда внимательно, хоть я и говорю мало, в отличие от него.

Добрый день! Хорошо, мсье де Дюбуа. Буду с нетерпением ждать.

Насчёт последних строк я был крайне не уверен. Кажется, я слишком долго отвечал ему. А само содержание состоит всего лишь из нескольких слов.       Treasure: Натаниэль, скажи честно, я тебе нравлюсь? Так резко и неожиданно, боже мой. Я прикусываю нижнюю губу, не зная, ответить ли мне честно. Разве будет смысл врать ему? А вдруг мне повезёт. Конечно, смотреть на мир сквозь розовые очки глупо, это не поможет мне сейчас, но надежда умирает последней, как начал с недавних пор говорить Адам. Особенно перед контрольными работами в школе или экзаменами.

Да, очень.

Коротко отвечаю. Пока жду от него ответа, я, оторвав голову от телефона, осматриваюсь вокруг. Хочу присесть за ближайшую скамейку. Оказывается, прямо в трёх шагах от меня скамейка находилась. Быстро оказываюсь рядом с ней. Свободной рукой, без перчатки, убираю с него лишний снег, чтобы спокойно присесть. К слову, что же нам мешает поговорить вживую? Но сейчас я не жалуюсь. Любое общение с ним приносит мне небольшое, но удовольствие. Хочу знать его ещё лучше.       Treasure: Забудь об этом. Это излишние старания, ни к чему хорошему не приведёт. Прости, Натаниэль. Но я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, пойми меня правильно. Мне очень захотелось разломать свой телефон. Не хочет, видите ли, чтобы я страдал. Из-за него. Я понимаю его, ещё как, безусловно. Но для этого можно было всё обсудить вживую. Забываю напрочь о сообщение от Адама, блокирую телефон и с раздражением возвращаю его на место в карман. Чёрт возьми, как я мог вообще на что-то надеяться? Мог ведь и без его слов догадаться. «Ты ведь умный мальчик у меня», — даже невольно вспоминаю слова матери, которые когда-то повторял Винсент. Не замечаю, как уже начинаю шмыгать носом, а ещё в нём ужасно щиплет. В такой прекрасный день испортить такое же настроение. На душе сразу же становится худо, плохо и больно. Больнее всего, когда обсуждается это на расстоянии, а не вживую. Мы ведь живём в одном городе. Что ему мешало дождаться завтрашнего дня? Неужели он хочет поскорее понять, что твориться со мной, чтобы наконец-таки остаться самому одному? Дневная прогулка тут же отменяется. Со слезами на глазах, с некоторыми косыми взглядами, которые я чувствую на себе, возвращаюсь обратно домой. Мать ещё не вернулась, что лишь к лучшему. Раздражённо стягиваю обувь, оставляю где-то у входа. Поднимаясь наверх, снимаю с себя одновременно пальто с шарфом. Решил я, что лучше спрячусь в комнате, оставшись наедине со своими мыслями. Пальто бросаю на стул, к нему же шарф. Поняв, что я забыл закрыть двери в свою комнату, я подхожу к ним и всё-таки закрываю, громко хлопнув ими. Не хочу, чтобы мать, если она вернётся раньше, чем я успею прийти в порядок, застала меня в таком подавленном состоянии. Устало ложусь на кровать. Так же, как и после Рождества. На живот, повернув голову чуть в бок, чтобы просто-напросто не задохнуться. В таком-то состоянии легко позабыть о таких элементарных потребностях.

***

Я начинаю замечать за собой что-то неладное. Мне казалось, что моя память начинает уже портиться. Порой я не могу запомнить элементарные вещи, а иногда вовсе случалось, что я буквально приходил в себя в другом месте. И каждый раз это чертовски пугало меня. Складывалось ощущение, что я засыпал прямо на ходу. Но при этом ведь я «просыпался», но при иных обстоятельствах. Даже помню, как ещё утром я завтракал и в следующий момент оказался прямиком на уроке. Наверное, из такого транса вывел меня голос учителя истории, который крайне серьёзно обеспокоился моим состоянием. После своего урока он решил поговорить со мной. — Натаниэль, — помню, как он всегда обращался к ученикам по фамилиям. — У вас всё в порядке? Вы выглядели неважно. — Извините, — тут же начинаю я. Никогда не могу начать подобный разговор без извинений. Всё-таки я не хочу, чтобы мужчина зря волновался. — Но, пожалуйста, можете сказать, что я делал? — Не помнишь, значит. Я всегда помнил, как ты заходил раньше в класс: тихо, смотря себе под ноги, чтобы не привлечь ничьё внимание. А сегодня по-другому: гордый взгляд, высоко поднятая голова, но твой взгляд, — впервые обращается ко мне на «ты». — Такой непримечательный, казалось бы, но в нём было столько злости. Как будто ты недолюбливаешь всех, кто был в классе на тот момент. — Вот как, — неужели я и в правду себя так вёл. Возможно, это было бы менее странным, если всегда ходил в таком состоянии. Точнее, высоко поднятая голова, гордый взгляд, как рассказал учитель. Но если не знать контекст разговора, то может показаться, что сейчас он описал совсем иного человека. — Я, наверное, просто не выспался. Я не хочу обсуждать это с ним. Это не его дело. Извиняюсь в последний раз, так, для приличия ради, и покидаю класс, оставляя мужчину наедине. Я просто потерял над собой контроль. Из меня просто исчезло душевное равновесие. И мне нужно решать эту проблему. Мне просто необходима помощь человека, на которого я держал обиду. Такую незначительную обиду, в которой не было абсолютно никакого смысла. Он ведь просто не помнит и ничего более. Но почему-то это безумно меня задевало. Но даже моя мать стала волноваться за меня. Нет. Она начала меня бояться. Я вернулся домой рано, поскольку отменили последний урок за счёт отсутствия учителя геометрии. Когда мать была дома, то она всегда встречала меня, если была не занята. Стоило мне перейти порог дома, закрыть за собой двери, снять обувь и пройти на кухню в первую очередь, ибо чаще всего я встречал её там, то первое увиденное мною — её взгляд полный страха. Но ведь всего-навсего прошло несколько часов, как я отключился от своего сознания. Что же я такого натворил? — Сыночек, — её голос дрогнул, когда я хотел подойти к ней. — Как ты себя чувствуешь? — но она держится изо всех сил. Улыбается мне. Как будто не она сейчас посмотрела на меня так, словно перед ней появился сам дьявол, а не родной ребёнок. — Отлично, — а ведь я даже не уверен в своём ответе. Я не могу отвечать так, будто знаю, что произошло. Но сейчас я, казалось, строил из себя полного идиота. — Знаешь, дорогой, — более ласково продолжила она. — Тебе надо будет завтра встретиться с мсье де Дюбуа. …Это случилось снова. Я теперь каждый раз злюсь, когда слышу его имя. Даже если его просто будут упоминать в разговоре. Как можно вообще быть таким чёрствым человеком? Строить из себя чёрт знает кого, быть таким безэмоциональным. Крепкая и устойчивая нервная система, твёрдый стержень — это весьма присуще для такого человека с подобной работой. Каждый божий день выслушивать чужое нытьё, пытаться помочь решить проблему. Но сейчас за это я его ненавижу. Он не переступит ногой через вычерченную кем-то черту. Наверное, никогда не полюбит такого, как я. Не взглянет в мою сторону. И наши отношения так и будут деловыми. Когда он изменится? Сейчас я сижу с Ним в одной комнате. Спокойная обстановка, но без привычных для меня ароматических свечей. Неужели он беспокоится, что я могу устроить ему пожар? Даже такая подобная мысль, которая может оказаться вовсе ненастоящей, злит меня. Расширяются крылышки ноздрей, губы я поджимаю в тонкую нить. Сердце отбивает удары быстрее обычного. — Натаниэль, этот разговор будет крайне важным, — слова Готье казались для меня огнём. Отливаются свинцом в груди, заставляя дышать через раз. Из-за непрекращающейся боли. — Разве есть в этом смысл? — я приподнимаю подбородок, сжимая собственные ладони в кулаки. Я стараюсь изо всех сил держать себя. — Есть смысл в том, чтобы лечить это? Мужчина не сразу понимает, что происходит. Моё быстрое изменение в поведение каждого напугает, это я уже отметил. Ещё утром, когда я сказал одно лишь незначительное слово, которое для этой женщины показалось нечто ужасным. Для того учителя истории, мужчины, который вроде как привык видеть нечто воистину необычное, показалось моё поведение необыкновенным. Подумаешь, что походка иная, выглядит человек более уверенно. С его стороны прозвучало это так, будто подобное вовсе невозможно в этой жизни. — Натаниэль, — он так по-особенному выделяет моё имя, что мне самому становится от этого противно. — Ты не в себе. И сейчас мы здесь, чтобы окончательно решить, как тебе помочь. А зачем мне помощь, человек? Разве это даст что-то тебе? Наверное, лишь очередную зарплату или отдельную благодарность от женщины, которая зовётся матерью. Помощь абсолютно здесь ни к чему. Я уже проснулся этим утром и ненавидел всё вокруг. Неужели и в правду кому-то есть дело до обычного шестнадцатилетнего подростка со своими тараканами в голове? — Ты ведь сам притворяешься, что тебе это важно. Разве это является правдой? — гнев заменяется печалью. Расслабляю ладони, больше не сжимаю их в кулаки, чуть отпускаю подбородок, и морщусь. — Натаниэль, — более настойчиво повторил он, встав из-за кресла. Он начал подходить ко мне. Снова! В очередной раз. Испуганно хлопаю глазами. Мужчина замечает этот жест и он, кажется, начинает улавливать суть. Но сейчас меня не пугало то, что буквально за одну секунду я оказался в кабинете мсье де Дюбуа. А то, что позади мужчины находился тот самый двойник. Тот самый двойник, который уже являлся мне когда-то. Я помню, раньше он появлялся, был более прозрачным и ничего не делал. Именно тогда, когда я вспоминал про Джеррарда, который оставил меня в покое. Я вскакиваю с мягкого кресла, тут же пячусь назад. Готье это заставляет приостановиться. Я обо что-то запинаюсь и падаю прямо назад на спину. Больно ударяюсь головой о пол, сжимаю до скрипа зубы, шиплю от боли. Мсье де Дюбуа говорит вслед что-то вроде: «осторожнее». Я бросаю короткий взгляд на двойника, что становился всё ближе ко мне. Он жутко улыбался, был более материальным, чем раньше, как я помню. — Мой дорогой Натаниэль, — лукаво улыбается. Руки его безжизненно болтаются. Когда-то давно белая рубашка буквально висела на нём, первые самые верхние две пуговицы не застёгнуты. Он был босым и в коротких штанах. Бледный, как вампир. С грязными волосами, как неряшливый ребёнок. — Неужели ты забыл, как раньше любил меня до потери пульса? — лжёт! Его голос сводит меня с ума. Не замечаю сам, как из уголков моих глаз появляются слёзы. Уже горькие, уже противные. Кошки на душе скребутся. — Оставь меня в покое! — это пугает Готье, но не пугает двойника, оскал которого становится ужаснее и шире. Он явно был доволен этой сценой. Запуганный ребёнок, непонимающий человек и он, издевающийся над самым первым. — А помнишь, ты желал мне однажды смерти? Вот ведь, получил, так ведь? — мои губы заметно дрожат. Я не хочу ему верить. Это просто плод моей фантазии. Больной фантазии, что нуждается в помощи постороннего человека. — Ну что ты такой грустный? — его тихий смешок перерастает в смех того же тона. И с каждой секундой звук стал нарастать. Двойник буквально через пару секунд начал истерически смеяться. Я переворачиваюсь на бок, скрючиваюсь, как побитое животное. Но всё для того, чтобы у меня больше не было возможности смотреть на него. Я не хотел этого делать — смотреть на его ужасный вид, но я никак не мог себя пересилить. Кто-то буквально заставлял меня повернуть голову в его сторону. Мужчина слегка был напуганным всей этой ситуацией, но он не оставляет меня в стороне. Никогда не доводите человека до состояния «всё равно». Черта, которая ведёт в зону полного безразличия. Мне казалось, что Готье уже перешёл его. И я вместе с ним заодно. Готье оказывается рядом со мной. Аккуратно спускается на колени, чтобы помочь мне немного приподняться, но я сопротивляюсь. — Не трогай меня! — не сразу понимаю, что возле меня мсье де Дюбуа. Наотмашь ударил, как мне казалось изначально, двойника. Но после до меня доходит, что, быть может, он не настолько прозрачный, но он не может быть материальным. Я поднимаю голову. — Господи, прости меня, — на глаза сразу же попадается след розоватого оттенка. Это заставляет меня приподняться, чтобы заглянуть в глаза Готье. — Прости, пожалуйста, прости меня… Я не хотел! Но он молчит, лишь поджав губы. Смотрит на меня: терпеливо, словно дожидаясь чего-то. Продолжение моих слов или чего-то ещё? Но через пару секунд уголки его губ чуть приподнялись к верху. — Ничего страшного, Натаниэль. Я понимаю, — он прискорбно усмехнулся. — Видишь, ты уже причиняешь боль близким людям! — добивает меня двойник. Его слова вновь заставляют меня горько заплакать. Мужчина, не задавая больше вопросов, тянет руку ко мне, схватив за предплечье. Тянет к себе и затягивает в некрепкие объятья. Попадаю в детство. Когда падаешь и раздираешь коленку, тебе больно, и ты плачешь, но твой отец, вместо того, чтобы отругать, лишь заботливо присаживается на корточки рядом и мирно ждёт спокойствия со стороны ребёнка. А если тот не прекращает, то сразу же обнимает его. Со мной раньше это срабатывало. Только обнимала меня мать, либо Винсент, когда я неуклюже падал на землю. Я сам прижимаюсь к нему в ответ, утыкаясь лицом в его плечо, но, не переставая плакать и шмыгать носом. Я едва не довёл себя до черты безразличия, до состояния, в котором мне будет всё равно на окружающих. Я едва сам не разрушил свою любовь к человеку. Из-за того, что скрывалось во мне многие года. Будто маленький паразит или один единственный глист, который начинает съедать человека очень медленно. Потихоньку, по маленькому кусочку. Всё для того, чтобы их не заметили и ничего не заподозрили. — Теперь мне всё ясно…

***

— Вашему сыну, Лоррейн, надо лечь на принудительное лечение в психиатрическую больницу, — холодно, но практично и прямолинейно говорит мсье де Дюбуа, обращаясь к моей матери по имени. — Но… что выяснилось у него? — её можно понять. Потерять одного ребёнка, спустя долгие годы ещё одного. И сейчас с её последним ребёнком что-то не то. Не каждая мать справится с подобным. Даже с одной смертью близкого человека. Она была сильной женщиной. Лоррейн посмотрела на меня, с неловкой улыбкой, потому что я сидел рядом с ней и всё чётко слышал. — У Натаниэля были поначалу спады настроения, вперемешку с «плохой памятью», раз ему казалось, что он не в своём теле, — мужчина посмотрел в документы, чтобы в лишний раз не ошибиться. Всё то, что он записывал при самой нашей первой встречи. — После выяснилось, что у Натаниэля были галлюцинации в виде его двойника. К тому же слуховые галлюцинации. Легко спутать с шизофренией, но не в этом случае. Мужчина слегка нахмурился. Кажется, он пытался подобрать правильные слова, чтобы объяснить женщине всё предельно ясно и мягко, если будет такова возможность. — Вы отмечали резкую смену поведения сына. Мне удалось узнать, что подобное недавно отметил его учитель истории. А так же некая Маргарет Хоук, которая говорит, что является его подругой, — он бросает на меня короткий взгляд, но не теряет самообладания, поскольку вновь утыкается в бумаги. — Так же отмечала резкую смену поведения Натаниэля. Он рассказывал однажды им в школьном автобусе, как однажды задушил без какого-либо сомнения кошку, и отмечаю главную фразу: «Я не знаю, что со мной творится». — Смена личностей… Выходит, что у него расстройство личности? — Не совсем. Лоррейн, надеюсь, что вы поймёте, что это возможно контролировать, и что вашему сыну можно помочь. Мсье де Дюбуа явно плохо знал мою мать, которая не сдавалась ни разу за всю свою жизнь. Выйти замуж за возлюбленного, которого теряет через четыре года совместной жизни. На плечах при этом имея уже годовалого ребёнка, а также двух сыновей-близнецов. Я уверен, что она не оставит меня в полном одиночестве. Не сделает, как мои бывшие друзья из начальной школы. — У Натаниэля диссоциативное расстройство идентичности. Он не смог пережить и принять смерть своего близнеца, раз тот погиб у него на глазах… Это оставило на нём определённый след, — он откашлялся. Сейчас разговоры о Элиасе ничего для меня не значат. Они оба пытались оценить мою реакцию на их весьма откровенный разговор. Вообще, они могли обсудить всё без меня. Но Лоррейн посчитала, что я взрослый человек, и что мне всё надо знать. От начала до конца. Двойник оказался для меня самым близким человеком. Он был похож на меня не потому, что он олицетворял частичку меня. Он был моей копией, поскольку он буквально оживлял моего погибшего брата. Близнеца. Я с Элиасом всегда был внешне похож. И после того, как он «заболел», Элиас стал выглядеть жутко. Как настоящий вампир, вперемешку с частичкой обычного мертвеца. Психиатрическая больница. Она оказалась не такой, как показано в фильмах. Не было никаких обшарпанных стен, гнилых досок в полу. Лишь белые стены и полы, которые поначалу жутко на меня давили. Наверное, это было лишь в том блоке, где находились лишь опасные пациенты. Здесь уже не было Готье, поэтому никто не знал, что я могу быть крайне редко опасным. Поэтому они и поместили для начала меня в блок для опасных пациентов. Но всё, что я мог толкового сделать — просто спокойно лежать на кровати, железной и неудобной, и смотреть только на один белый потолок. Кажется, что скоро в глазах начнёт двоиться из-за этого цвета. Мне приносили с утра лекарства, которые я выпивал, но мне приходилось это доказывать: открывать рот и поднимать язык. Не особо питался нынешней едой, но старался что-нибудь, да и поесть. Всё-таки я не хочу долго пробыть здесь. И ведь к моему счастью мне не пришлось долго находиться в том блоке, как только они убедились, что я весьма безобидный. Только вот, уже на следующий день у меня случился эмоциональный всплеск. Скажем просто, смена личности. Не знаю, что произошло, но очнулся я в собственной палате, привязанный к кровати. В то время как на соседней кровати сидел юноша, на вид чуть старше меня. Я понял лишь одно: в меня вкололи успокоительное. А после пробуждения, когда сосед заметил, что я проснулся и затем, позвав санитаров, мне дали сразу же некоторые таблетки. Я любил здесь лишь один момент больше всего. Момент, когда впускают гостей. Именно тогда ко мне приходила мать. Помню, как долго не хотел отходить от неё, а после и отпускать, ибо время посещения закончилось. Она рассказывала, что творится вне стен, поскольку я сам выходить не мог. Как оказалось ещё, друзья искали меня. Даже Анна. Та самая Анна, которая была на меня долго обижена. Неужели решила пожалеть меня? Ответ я узнал лишь на следующих выходных, когда вместо матери пришли мои друзья. Адам был крайне рад увидеть меня. Помню его фразу, дословно: «давай парень, выходи скорее, а то скоро свихнусь в этой компании девчонок», я тогда ещё посмеялся. Всё-таки он был рад моему присутствию в их компании. Всё-таки он считает меня своим другом. Из-за того, что всё это случилось через неделю, после Рождества, то я ещё не успел сходить с ребятами погулять. Но я пообещал, что как выйду, то обязательно ещё сходим. Время было. Первая неделя, вторая, третья. К новому месту привыкаешь. Привыкаешь даже к горьким лекарствам, которые придётся мне пить до конца своих дней. Успокоительные средства, которые помогают уснуть, а иначе обязательно ночью проснёшься от крика в соседней комнате, в котором жил мужчина средних лет, что мучился от ночных кошмаров. Но не понимаешь, почему в сердце пусто. Мне так не хватало его. Я так соскучился. По его приятному парфюму, чертам лица, негромкому голосу с нотками хрипоты. Он был безупречным. Идеальным человеком для меня. Я мирно дожидался нашей очередной встречи. Я пройду сквозь все невзгоды, вытерплю вкус этих противных лекарств, но я буду его ждать. Даже если он и не примет моих чувств, но я не могу ничего с этим поделать. Я уверен, что мсье де Дюбуа вовсе не такой. Что он умеет чувствовать, а может даже, он хочет чувствовать. Я надеюсь, что когда-нибудь он откроется мне. Не смотря ни на что, но откроется, даже если мне потребуется прождать целую вечность.