Селен

Не хочу. Не могу представить. Не хочу думать о том что выстрелю. Охотница сверлила взглядом потолок. Ей не хотелось спать, хотя луна с едва стертой слева кромкой уже взошла на свой небесный престол. В следующую ночь — Селен. Я не знаю, почему так напугана заточенная волчья царевна. Я не знаю, почему она отвечает на мои вопросы. … Я вижу, что она очень красивая. Но я не знаю, что с моей головой. Я привыкла испытывать страсть к женщинам, но могу ли я предположить, что влюбилась? От этого нужно избавиться. Соскрести со стенок сердца. … Ей холодно? АРИАНА О ЧЕМ ТЫ ДУМАЕШЬ НЕМЕДЛЕННО ПЕРЕСТАНЬ! В подвале куда холоднее чем тут, тут есть камин. АРИАНА ПРЕКРАТИ! Она же не может стать волком и быть согретой своей шерстью. АРИАНА ТЫ ДОЛЖНА ВЫСТРЕЛИТЬ!

***

Темновласая подскакивает, зажав рот одной рукой. В окно пробивается солнечный луч. Она, сдержав крик, трясёт головой и шепчет: — Merde! ça me casse les couilles!!! Осталось понять, был ли этот сон кошмаром. — Putain de loups! Putain homosexualité! Putain de femmes! Comme je suis fatiguée!!! — рычит француженка, затягивая на груди корсет. — Je la vois jour et nuit! Merci donc! Ариана берет в руки шляпу и нервно крутит ее на двух пальцах, но останавливается. — Мама говорила, что от этого начнёт болеть голова. Но почему она ничего не могла сказать о том, что голова раскалывается от женщин, к которым испытываешь чувства?

***

Охотница спускается в подвал уже спокойной. Волчица, не вставая, внимательно смотрит на неё. Девушка садится на свой табурет и вздыхает, без приветствия скучающе спросив: — Почему твоя стая ещё не прибежала за тобой? — Они не привыкли часто видеть меня. — Но ты можешь позвать их? — Могу, но мне нужно мое волчье горло. — Ну, с этим мне повезло. — янтарные глаза смотрят так устало, будто хотят проспать ещё часов двадцать. — Хочешь ещё что нибудь рассказать о грядущем полнолунии? — Ты же не веришь тому что я говорю. — чуть нахмуривается царевна. — А, ну раз мы тут правду режем, я спрашиваю из-за того, что не понимаю, почему каждый раз, когда мы поднимаем эту тему, ты так нервничаешь. — послав к французским распутницам свою таинственность, говорит Ариана. — Твоё злое сердце не заслужит помилования. — Тебе то что? Елена пересаживается дальше и отворачивается, шумя железом. — Выглядит забавно, когда ты обижаешься. — опустив голову на согнутую руку, вздыхает француженка. Тут вервольфица вскакивает на ноги, повернувшись всем телом: — Я разъярена! На ту, которой принесла в жертву все своё существование! Её шутки слишком злы! Я такого не заслужила! — Ого. — только и может сказать темновласая. — В ту секунду, когда ты вступила в мой лес, я почувствовала, что моя судьба мне уже не принадлежит! Богиня играет ей, путает ее нити, переплетает узор. — затихает волчица, глядя прямо в глаза. Охотница поднялась на ноги, шагнув вперёд, но продолжая молчать. — Волки не выбирают, кого любить. За них это решает нечто высшее. Ему обязательно безоговорочно верить. Оно не ошибается, и всегда говорит истину. Любовь должна быть даром. По крайней мере, так меня учили. — она снова разозлилась. — Но я не хочу. Мой дар обернулся проклятием. Я не хочу любить того, кто мне противен! Ариана отвернулась, криво усмехнувшись. — Почему ты смеёшься, человек? Твой смех лжив, я слышу твоё сердце, я вижу твои глаза! И я хочу остановить твоё сердцебиение, что бы оно не смело мне ничего говорить. Не смей любить меня в ответ. Француженка уже минуту отстранённо смотрит в сторону, сунув руки в карманы. Верфольфица поднимает голову, негромко прорычав, сея ненависть своим голосом: — Исчезни с моей земли так же, как и появилась. Ты испытываешь терпение жестокого божества. Темновласая перевела на неё пылающий адскими бликами взгляд. Негромко зазвенела цепь. Волчица сделала шаг вперёд, молча смотря стальными глазами, прожигая этим раскалённым железом чужое лицо. — Шавке вроде тебя меня не запугать. Елена прищурилась, а находящаяся на другом конце взгляда девушка закрыла глаза, пряча позорный огонь. Царевна молчала, выпрямившись. А охотница взбрыкнула, исказив выражение своего лица, бросила пустую ругань на доски подвала и схватила волчицу одной рукой за голову, исступленно уткнувшись в чужой рот своим. Эти мягкие, почти не спускающие с себя оскал, губы были единственным, о чём ей хотелось думать.