Сборник: «Сабмиссивные приключения Хоби»

— Детка. Дрожи, яростно пробежавшей по костям Хосока, было достаточно, чтобы потянуть за красивые розовые шёлковые распорки, которые мягко связывали его запястья вместе. — Детка, — продолжал Чимин, глядя на неописуемую смесь мягкости и строгости, пока его ловкие пальцы занимались сосками Хосока, — мой милый мальчик. Он не выберется отсюда живым. Чимин даже не дотронулся до него как следует, даже не прикоснулся к нему внизу… прямо там внизу, бёдра Хосока уже дрожали от напряжения. Нежное дуновение прохладного воздуха, окатившее чуть выше потных ключиц, заставило его вздрогнуть и жалобно гортанно заскулить, когда он зажмурился и откинул голову назад. — Будь умницей, малыш, — промурлыкал Чимин, — смотри на меня. Хосок подавился тяжёлым стоном, но всё же поднял голову, чтобы встретиться с тяжёлым взглядом, что, как мешок с кирпичами, опустился ему на плечи; и всё, что ему оставалось, — выдавить из себя жалкий, прерывистый всхлип. Блять, мысленно выругался он, когда Чимин наклонил голову, чтобы присосаться к одному из его набухших сосков, дразняще облизывая ареолу под яростное брыканье Хосока. Блять, блять, блять. Он был… чувствительным. Даже очень. И Чимин хорошо знал это, вот ведь ублюдок, и никогда не упускал случая наброситься хищным зверем на него всякий грёбаный раз, когда Хосок оказывался в его власти. Хосок помнит, как однажды мимоходом спросил его, почему ему это так нравится — почему тот предпочитает, чтобы он кричал от нежности в его руках, вместо того чтобы затягивать их сцены чем-то более фундаментальным. «Потому что ты выглядишь таким хрупким, когда я вытворяю с тобой такое, — сказал он, — как куколка». — Детка собирается кончить? — Чимин не сводил с него глаз. Хосок воодушевлённо кивнул, постанывая. Он был благодарен Чимину за то, что тот никогда не требовал вербального подтверждения, никогда не требовал от него использовать свои слова в том состоянии, в которое он проваливался, чтобы убежать от них. Чимин уже привык к его еле слышимым невербальным, задушенным звукам с течением времени, и даже научился их интерпретировать. С комфортом, который даёт ему возможность полностью расслабиться и скользнуть в сабспейс, не беспокоясь о том, что у него заплетется язык или он скажет что-то не то… что ж, меняется абсолютно всё. И эта разница была почти осязаема, когда Хосок позволяет Чимину управлять своим телом, позволяет Чимину любить себя, баловать себя, пока впивается ногтями в грудь Хосока, а тот в свою очередь борется с волной стимуляции, обрушившейся на него. Достижение сабспейса всегда определённое переживание; он мог так глубоко погрузиться в собственную голову, что всё, что он мог осознать — это боль, удовольствие и Чимин… Было очень насыщенно. Интенсивно до катарсиса, стояще и мощно. — Нннг, — стонет он настойчиво, ёрзая ногами и брыкаясь, пока Чимин ведёт руками по груди и вниз, всё дальше и дальше. Сперма на животе даже не остыла ещё прежде, чем со всей уверенностью он ощутил, как твёрдо пальцы скользят по его длине. — Всё в порядке, — шепчет Чимин ему в шею. В ответ Хосок поворачивает голову и прижимается к его губам своими. Поцелуи со своим парнем уже были чем-то таким, что заставляло уши Хосока гореть, а внутренности, конечно же, трепетать. Он не думал, что когда-то перестанет краснеть от утреннего поцелуя в губы, который всегда получал перед тем, как сварит кофе; или от того, как Чимин нежно обхватывал ладонями его лицо и мягко наклонялся к нему поздно вечером под одеялом; или даже когда день был дерьмовым для них обоих, и прикосновение языка, и щелчок губ, казалось, заставляли весь стресс и усталость растаять. Но во время сцены… Это было возбуждающе до покалывания с электрическим током. Чимин целовал его так, словно боялся, что тот исчезнет, если не сделает этого. Чимин целовал его так, словно кончик его языка был жгучим вопросом, а затылок Хосока был ответом, который он так отчаянно искал. Чимин целовал его так, словно хотел сказать «Здравствуй» и «до встречи», и «заботься о себе», и «хорошо ли ты выспался», и «безопасно веди машину», и «я по тебе соскучился» — всё сразу. И каждый раз, чёрт возьми, когда Чимин прижимался своими полными губами к губам Хосока, Хосок чувствовал, как напрягаются его мышцы, а в горле сохнет от жажды ещё до того, как он сам осознавал, что его целуют. Их поцелуй прерывается почти так же внезапно, как и начался. Хосок утыкается носом в плечо Чимина и скулит, как раненый зверь в момент, когда чувствует знакомые пальцы, крепко обхватившие его сверхчувствительный член. — Веди себя прилично, детка, — тихо шепчет он, бережно поглаживая его сверху вниз, едва касаясь подушечками пальцев крайней плоти. То, как Хосок ёжится и беззвучно кричит, вызывает у него мягкую улыбку. — Так хорошо? — Его рука ускоряется. — Тебе хорошо, любимый? Блядское адское пламя. Дискомфорт, тупая боль и лёгкое раздражение, которые шли рука об руку с зависимостью Хосока к чрезмерной стимуляции, только ещё больше усиливали его податливость и желание, и мальчик обхватывает ногами талию Чимина и тянет так, что любое оставшееся расстояние между ними немедленно исчезает. — Ангг, — бормочет Хосок, — ха-ах-ах… — Сладкий ангельский мальчик. Кончи ещё разок, ты сможешь. Дай мне это. Он чувствует, как его позвоночник выгибается дугой, и понимает где-то в самых дальних уголках сознания, что находится на краю пропасти. — Моя прелестная, прелестная куколка. И именно этот надломленный шепот у его адамова яблока толкает Хосока прямо через край. Его член слабо дёргается с почти прозрачной струёй спермы, и он всхлипывает, слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать на протяжении всей сцены, теперь накатывали волнами, и он начал рыдать. Чимин прижимает его к себе, невероятно близко, и убаюкивает их тела в такт биению сердец; он знает, как потенциально опасно для Хосока оставаться одному сразу после эякуляции — даже на то короткое время, которое потребуется Чимину, чтобы достать мокрое полотенце или приготовить ванну. Поэтому он прижимается к нему вплотную и осторожно, медленно, нежно начинает развязывать запястья Хосока, лежавшие связанными над его измученным дрожью телом. — Я люблю тебя, Хосоки. Улыбка Хосока сияет размыто. — Люблю тоже.