Сборник: «Сабмиссивные приключения Хоби»

Хосок развалился на диване в их гостиной, рассеянно теребя пульт от телевизора, когда знакомый звук отворяющихся замков эхом разносится по тихой квартире. Паника ослепляет его. Несмотря на то, что они уже давно это обговорили, Хосок не может справиться с впервые возникшей тревогой, что сжимает его лёгкие. В тот день у него не было занятий, а из-за растущего стресса, связанного с экзаменами, поиском работы и взрослением в целом, он подумал, что было бы неплохо провести День Милой привлекательности. Он проснулся в нежном утреннем свете и почувствовал знакомую лёгкость в голове, что сразу же подсказала ему, каким будет день. Всё началось с того, что он покрасил ногти на ногах в нейтральный телесно-розовый оттенок. Ничего необычного, ему всегда нравилось видеть на себе нежные пастельные тона, а маникюр был одним из его любимых утончённых способов реализовать это. Что-то лёгкое, методичное, что-то, что он мог бы иметь на себе при любом раскладе, напоминание, постоянное, успокаивающее. После он перешёл к макияжу. Стиль был мягким и деликатным, в его вкусе: еле заметные точечки ВВ-крема и тонкие, блестящие розовые тени для век, завершающие образ тонкими изгибами подводки и невесомым мазком тинта для губ в центре рта. С его критической точки зрения было недостаточно, поэтому он в порыве импровизации убрал чёлку заколкой в цветочек. Его пугало, насколько сильно ему нравилось подобное: выглядеть столь кукольным, но он привык к дрожи в костях, сопровождавшей собственную снисходительность. Затем последовала одежда. Выбрана она из тайника, спрятанного в глубине шкафа, под вешалкой для обуви, место, что видит свет только в такие моменты, как сейчас — когда Хосок может побыть один, расслабиться и не беспокоиться о чужих ожиданиях. Он тщательно подобрал кроп-топ и юбку, в белых тонах. Прошло много времени с тех пор, как он так глубоко погружался в более женственную сторону своего гардероба, но, почувствовав умиротворяющее прикосновение мягкого хлопка к коже, он решил плюнуть на всё и надеть ещё и чулки. Они тоже были белыми, и завершённый образ заставлял его чувствовать себя… милым. Чистым. Ангельским. Предупреждающим звоночком было то, когда он вернулся в ванную и снова взъерошил волосы. Он снял ранее прилепленную заколку и начал расчёсывать пряди до тех пор, пока они не распутались и стали послушными, а после приступил к трудному завязыванию крошечных бантиков на голове. Очевидно, было сложно (его волосы не самой идеальной длины для подобных украшений), но готовая причёска из шести розовых лент, удачно завязанных, заставила его просиять, глядя на собственное отражение. Только когда он надел пару трусиков и лифчик, он понял, как далеко зашёл. Хосок мог пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз нижнее бельё соприкасалось с его тазовыми косточками, и сам акт надевания теперь, казалось, завершал весь процесс. Сегодняшний день был для него. Сегодняшний день должен был быть исцеляющим. И вот теперь он здесь, пойман, словно олень, светом фар в миг, когда его парень входит в дверь. — Эй, детка, — выдыхает Юнги, не отрывая взгляда от своей сумки, когда бросает ту на пол и разматывает шарф, — извини, я немного опоздал, долбанные стажёры в студии ни на что не годятся… Фраза Юнги резко обрывается, когда его взгляд останавливается на нём. — Ох. Он съёживается и начинает себя абсолютно ненавидеть за то, что чувствует, как слёзы подступают к глазам. Его макияж же ещё свежий, чёрт его возьми. — Сегодня День Милой привлекательности, да? Они уже говорили об этом. Около месяца назад Юнги нашёл одно из его платьев с оборками и рассказал ему о находке за ужином. Хосок чуть не подавился своим ттокпокки. Разговоры, что состоялись после той ночи, были необходимыми и приносили огромное облегчение (они убедили Хосока в том, что его парень не считает его уродом), и помогли Юнги понять, что это было чем-то… по-катартически расслабляющим. Передышкой от привычной роли; возможностью побыть тем, в ком нуждается всё его естество. Обычно это нечто лишь слегка отличающееся и послабляющее тяжесть привычного образа в реальном мире, но иногда мог быть сексуальный подтекст. Судя по тому, как Юнги смотрит на него, Хосок чувствует, что может быть сейчас один из тех случаев. — Ты такой хорошенький, куколка. — Он не осознаёт, когда Юнги пересекает комнату, но теперь тот согнулся в талии, чтобы обхватить ладонями его лицо и провести большим пальцем по скулам. — В следующий раз предупреди своего парня. У меня перехватило дыхание. Хосок пытается казаться раздражённым, когда пыхтит: «Остановись», — но выходит как-то взволнованно…немного неуверенно. Немного смущённо. Вот же ж. — Моя милая девочка. Юнги сразу же улавливает настроение, как всегда хорошо подстраиваясь под потребности своего парня, и со всей нежностью умиляется. В его тоне есть та нотка, что сигнализирует о нерешительности. Впервые пара занимается чем-то, что они тщательно обсуждали в течение нескольких дней, и Юнги нервничает так же, как и Хосок, но Хосок стонет. Высоко, с дрожью в голосе и глазами полными слёз. Он за рубашку тянет Юнги вниз, забираясь к нему на колени, как только его парень усаживается на диван. — Юнги… — застенчиво бормочет он ему в шею. Просто от факта того, что он такой застенчивый, смущение ухудшается десятикратно. Становится ещё хуже, когда Юнги напевает: — Да, принцесса? — И Хосок издаёт звук, похожий на нечто среднее между рыданием и стоном. — Оу, не стесняйся меня сейчас, дорогой. — Эластичный пояс его юбки сильно врезается в живот, когда Юнги тянет за него и отпускает. — Нельзя быть таким застенчивым, разгуливая во всём этом. Где ты это вообще взял, а? Едва прикрывает эту милую штучку. — И ох-окей, это определённо рука Юнги у него под юбкой, поглаживающая упругий изгиб его задницы. Хосок настолько ошеломлён, настолько переполнен новым ощущением того, что впускает в свой мир кого-то ещё, кроме себя, что это заставляет его суставы дрожать, а сердце бешено колотиться. Он какое-то время молчит, а Юнги по прошествии двух лет знает, на что обращать внимание в его поведении. — Какой твой цвет, детка? — тихо бормочет он. Ответ, слетающий с его дрожащих губ, — не более чем вздох. — Жёлтый. Ему ненавистно знать, что Юнги проклинает себя внутри. Позволять себе переходить в отношения такого рода столь же важно для него, сколь и для Юнги — ошибочное представление о том, что сабмиссив полностью отдаёт свой контроль, — чушь собачья. Доминанту выгодно проявлять власть, позволяя осознанию заботы о своём партнере, утолять свои желания — а сабмиссив решает давать ли им необходимое; у него также есть возможность всё обрубить. Немедленно. Особенно, если с их стороны возникает какой-либо дискомфорт. Поэтому, когда он произносит мягкое стоп-слово, Юнги заметно вздрагивает, и не только из-за чувства вины за потенциальное жестокое обращение со своим парнем…но так же из-за того, что он подводит себя самого в способности доминировать. Хосок тут же начинает поглаживать его по затылку. — Просто… не торопись, ладно? — Да. — Юнги заземляется. Сглатывает один раз, кивая. — Да, хорошо. — Он убирает руки с тыльной стороны бёдер Хосока и скользит ими по своим узким бёдрам, большие пальцы лениво по кругу ласкают кожу, и Хосок тает в его объятиях. — Хорошо себя чувствуешь, сладкий? — Угу… — Нежное надавливание на его чувствительные точки и голос, с которого капает мёд, заставляют его с трудом вспомнить, как пользоваться своим языком. — Я… всё хорошо, Юн… Смешок доносится у щеки, прижатой к груди Юнги. — Мм? Ты правда так хочешь меня называть? Они уже говорили об этом раньше. Юнги знает, как Хосок, чёрт его дери, хочет его называть. Он просто ведёт себя как придурок. Хосоку это нравится, даже если он заикается на словах. — …Па… — Полегче, моя прелесть. — Чужая рука гладит его по спине, и когда она находит застежку лифчика, Хосок чувствует толчок бёдер Юнги и приглушённое: — Ох, блять. — Юнги просовывает руку ему под топ, проводит по ткани лифа медленно и нежно, чтобы не напугать его, и нащупывает одну из чашек. — Тебе нравится прикрывать им свои милые маленькие сиськи? Теперь всё летит к чёрту. — Папочка, — Хосок шмыгает носом, уткнувшись лицом в точку пульса Юнги. — Пожалуйста… Юнги позволяет своей руке неторопливо скользить вниз, пока она не натыкается на складку под юбкой, и вот теперь всё действительно встречается лицом с королём ада. — Грязная девчонка. Кто моя грязная девчонка, а? — Я, папочка. — Его голос едва слышен. Это заставляет его самого съёживаться от того, каким хрупким он становится от ощущения привлекательности этой стороны себя. — Кто? — Ощущение ткани на его заднице внезапно исчезает, и на смену хлопку приходит жгучий шлепок. — Я, папочка! — На этот раз он не осмеливается снизить громкость. Он не может быть таким же громким, не когда пальцы его парня дразнят его поясницу лёгкими, как перышко, прикосновениями. Что заставляет его внутренности гореть от вожделения — Юнги знает, насколько чувствительны к прикосновениям его спина и бока, и Хосок хотел бы возненавидеть то, как сильно Юнги этим пользуется. На самом деле, до него доходит, что хочет большего. — Прекрати, папочка. Его бёдра приподнимаются, его эрекция касается живота Юнги, и, о боже. Удивительно, когда его бойфренд, всемирно известный динамщик, хмыкает, соглашаясь с ним. Что ещё более удивительно так то, когда его чулки бесцеремонно разорваны пополам, причём низ остаётся подобием грубой копии гольфов, а верх — немногим больше, чем кусочками ткани. — Эй, — скулит он, — у меня их не так уж много, будет тебе известно! — Тише, детка. Папочка купит тебе ещё. Выкуплю весь чёртов магазин, если это означает, что я снова увижу тебя в таком образе. Ох. Юнги уже почти смеётся над своим раскрасневшимся лицом, когда собственный голос полностью срывается. — Это те… Он уже знает, о чём спрашивает. Как только видит, что взгляд его парня перемещается с лица туда, где задранная юбка обнажает промежность, Хосок знает, о чем он собирается спросить. — Ты в тех самых блядских трусиках? Он собирается смиренно кивнуть, собирается прикусить губу, извиниться и спросить, не слишком ли это, потому что «мне жаль, если это слишком, мы можем остановиться, прости», но затем его мир переворачивается с ног на голову, и он обнаруживает себя прижатым к дивану, а Юнги лежит на нём сверху. Юнги сразу же сдёргивает нижнюю часть разорванных чулок, разрывает оставшуюся часть на талии и небрежно бросает на пол. С его юбкой обращаются не лучше — она сползает с его ног, прежде чем он успевает моргнуть, а за ней следует кроп-топ, оставляя Хосока только в лифчике и белых атласных трусиках. — Я заставлю тебя кончить в них, — рычит Юнги, по-мужски потирая руками свою пульсирующую эрекцию (он твёрдый с тех пор, как Юнги назвал его своей сладкой девочкой), — ты будешь хорошей девочкой для папочки и кончишь в своих трусиках, поняла? — Да-да, ох… Темп и давление ускоряются, и Хосок тонет в перевозбуждении. — Блять, малышка, ты хоть представляешь, что ты со мной делаешь? Малышка, малышка, малышка, малышка… — Потрись о меня, котёнок, дай папочке почувствовать твой маленький твёрдый клитор. Хосок чувствовал, как это ощущение подкрадывается к нему, взбирается по позвоночнику и обволакивает его мысли, но слова Юнги — они окончательно скрепляют сделку с мыслительным процессом. Он чувствует, как его разум становится мягким и затуманенным, чувствует, как его глаза стекленеют и его внимание ограничивается только Юнги, Юнги, Юнги. — Па, — пытается он, но его язык не слушается, — Па… почка, — он смутно осознает, как его голова откидывается назад и как его бёдра дёргаются навстречу ладони его парня, мозолящей только правую сторону его бугорка; Юнги по-прежнему хриплым голосом нашёптывает сладкую грязь прямо ему на ухо, настойчиво прижимает пальцы к промежности и называет его грёбаной малышкой, и Хосок принимает окончательно, что не может ещё раз с этим справиться. — Блять-блять-блять-блять-а! ах! — Его некогда удобные трусики теперь пропитались спермой, горячей, мокрой и грязной на его твёрдом маленьком члене, но Юнги просто продолжает двигаться, продолжает двумя пальцами быстро водить кругами по его члену, в то время как другая рука скользит вверх и нащупывает чашечки его лифчика. Теперь в уголках его глаз собираются слёзы, и даже несколько скатываются вниз, но это того стоит, когда Юнги рычит: — Будь хорошей шлюхой и сквиртни ещё раз для папочки. — Его рука просовывается под подкладку бюстгальтера и резко сжимает сосок; струйки пота стекают по лицу Хосока и смешиваются со слезами, пока он не перестает отличать одно от другого. Он хватает за чужое запястье внизу, заставляя его работать быстрее. — Просто, вот так, прикоснись ко мне вот так… — Да, детка, тебе это нравится, не так ли… — Охренеть как нравится это — ЧЁРТ! Его второй оргазм накатывает на него, словно товарный поезд. Он бьётся в конвульсиях, хватая ртом воздух, будто всплывает на поверхность воды, и он настолько выебан до бессознательного, что не замечает, как обе руки Юнги переместились к чашечкам его лифчика и сильно сжимают их. Он сильно вздрагивает раз, другой, а затем тихо ругается, прежде чем рухнуть на Хосока. Им требуется мгновение, чтобы перевести дыхание. Хосок первым приходит в себя с гортанным смешком. — Ты правда… — Заткнись, я знаю, понятно… — О боже мой, — хихикает он, — тебе сколько? Тринадцать? — Не моя вина, что ты решил сбросить на меня долбанную бомбу с помощью этого. — Бретелька его лифчика и линия талии трусиков шлёпают в унисон, и Хосок визжит, вонзая пятку в задницу Юнги. — Ойййй, — скулит он. Отвратительно, насколько нежен поцелуй Юнги; на вкус он солёный и скользкий от всевозможных телесных жидкостей, но на ощупь напоминает расплавленный шоколад, липкий, тёплый и сладкий во всех смыслах. Поцелуи после секса всегда такие особенные, как этот — страсть по-прежнему присутствует, но это уже не дикий костёр, а скорее потрескивающий в семейной гостиной камин, от которого уютно и комфортно. Но всё равно обжигает, терзая его губы и язык тем огромным количеством любви, которое его парень пытается передать сквозь их рты. Когда они прерываются, Юнги на несколько мгновений откидывает голову на изгиб его шеи, а Хосок начинает гладить его по волосам и напевать немелодичную песню. Ни один из них не осознаёт, как долго это продолжается, прежде чем Юнги начинает бормотать что-то бессвязное ему в шею. — Хм? Что ты сказал? Пауза заставляет Хосока волноваться. — …сказал, что ты произнёс стоп-слово, — повторяет Юнги нехарактерно тихим голосом. Ах. — Детка. — Теперь он садится, увлекая Юнги за собой — у обоих не очень-то приятные ситуации в нижнем белье, но Хосок решает, что сейчас не время разбираться с этим. Он сажает Юнги к себе на колени, его более низкий парень легко поддаётся, а Хосок целует его в макушку, когда начинает покачивать их взад-вперёд. — Я просто был немного ошеломлён. Мы уже говорили, но это наш первый раз с этим, верно? — Правда. — Так что ошибки были неизбежны. Это не значит, что ты плохо справился, ясно? Ты… ты действительно молодец, на самом деле. Особенно потому, что ты был застигнут врасплох… Юнги молчит. Из-за того, как он сидит, Хосок не может видеть его лица, поэтому он приподнимает его подбородок, пока они не смотрят друг другу в глаза. — Ты. Справился. Хорошо. — …Хосок… — Это. Было. Невероятно. — Соксок, пожалуйста… — Я. Люблю. Тебя. — На этот раз каждое слово сопровождается поцелуем в щёки его парня, и Хосок восхищается красивым розовым оттенком лица возлюбленного. Такой чертовски великолепный. Юнги хихикает, хотя Хосок догадывается по тому, как поджаты его губы, что парень не хотел этого говорить: — Я тоже тебя люблю. Придурок. — Он встречает его настоящим поцелуем, и Хосок растворяется в нём, а кости становятся жидкими и податливыми. Он чувствует, что падает, тонет в нескончаемом тепле, которое бесконечно излучает его любимый, но он не возражает. Юнги поймает его.