Сборник: «Сабмиссивные приключения Хоби»

Как и большинство взаимодействий между ними двумя, всё началось шутливо. Быстро поднятый уголок рта, смешок, хихиканье, озорной огонёк в его глазах — всё это вместе взятое охарактеризовывает Хосока всякий раз, когда он рядом с Тэхёном. Да, Хосок старше его, так что, да, он знает, что должен, по крайней мере, изображать некоторую ответственность; но есть в противоположном нечто такое, что Хосок просто не может полностью выскребсти из-под ногтей. Присутствие Тэхёна — это постоянное щекочущее покалывание под тонкой кожей его запястий, доходящее до глубины его костного мозга, и там за испещрённой синяками задней поверхностью костлявых коленей, и если бы Хосок знал, как избавиться от этой беспрестанной тяги к дурачеству, он бы это сделал. К сожалению, он не знает, как это сделать. Он не знает, как это сделать уже какое–то время, а в настоящее время он и не планирует учиться вести себя прилично или вообще заниматься каким–либо видом самоконтроля. (Две очень, очень переоцененные концепции, если вы его спросите.) И не похоже, что Тэхён тому способствует. Во всяком случае, он только поощряет дерзость Хосока, встречая его безрассудные выходки железной волей; непреодолимая сила, столкнувшаяся с неподвижным объектом. Вполне естественно, что они столкнуться. И, чёрт дери, какое же это сшибающее с ног столкновение. На этот раз они в каком-то клубе в Хондэ, третьем клубе за вечер. Басы какого-то, чтобы ни крутил ди-джей, ремикса из Топ-40 пульсируют в крови Хосока, густо и плавно, точно так же, как коктейль в его руке, который только что выплеснулся через край и стекает по правому рукаву его рубашки. Когда он только собирается отряхнуть руку, передумывает и вместо этого по-кошачьи облизывает влажную тыльную сторону ладони, сохраняя зрительный контакт с мужчиной, который большую часть часа не сводил с него взгляда с другого конца залитого неоновым светом танцпола. — Веселишься, Хоби? Сокджин улыбается ему с более, чем просто лёгким беспокойством, и Хосок правда изо всех сил старается не упиваться этим. — Сам знаешь. — Лучше не давай Тэ видеть себя таким. У него случится истерика. — А потом он с весёлым подобием смеха уплывает, втянутый обратно в море людских тел. Такой вроде бы секрет, известный всем в их группы друзей: то, каким тёмным взглядом Тэхён смотрит на него, как Хосоку доставляет удовольствие задевать его за живое, крутить шестерёнки и действовать ему на нервы. Каждый раз Хосок удивляется, как ему до сих пор не удалось сломить решимость младшего. (Он задаётся вопросом, удастся ли ему это когда-нибудь.) Так или иначе, предупреждение Сокджина, похоже, было напрасным; краем глаза Хосок замечает их столик, где пиджак Юнги небрежно брошен поперёк сиденья, а очки Намджуна чуть не слетели с края, и чувствует тяжесть пристального взгляда Тэхёна на себе за секунду до того, как видит его собственными глазами. Тэхён смотрит на него так, будто хочет поджечь весь клуб. Тэхён смотрит на него так, будто он в нескольких секундах от того, чтобы упасть на колени, и он не уверен, злиться ему или возбуждаться по этому поводу. Тэхён смотрит на него так, словно он на задании, наперегонки со временем и собственными желаниями. Хосок обожает это. И он старается донести это до него гораздо более преувеличенным покачиванием бёдер, потирая их друг о друга, когда танцует на танцполе, купаясь в пьянящем свете и разгорячённом толпой воздухе. Хосок вдыхает всё это, общую похоть между ним и толпой, и позволяет ей распространиться по всему его телу, заставляя кровь кипеть, а сердце бешено колотиться о грудную клетку. Запрокинув голову, он проводит руками вверх по животу и по груди, теряясь в ритмичном нарастании басов, бите и дропах, и пульсациях, вибрирующих внутри него от стоп до корней волос. Если ему настолько хорошо в собственном теле прямо сейчас, то он и представить не может, насколько хорошо выглядит со стороны. Когда он переводит взгляд обратно на стол, просто чтобы убедиться, он стопориться на картинке пустой кабинки. Краткого мига его замешательства хватает ровно настолько, сколько требуется большим, твёрдым рукам с пугающей надёжностью обхватить его остро выступающие тазовые косточки. Хосоку приходится глотать собственные смешки, чтобы не разозлить Тэхёна ещё больше. — Прекрасный тут у нас вечер, — выдыхает он прямо во второй проколотый хрящ Тэхёна, пока чужой затылок удобно покоится на его плече. — Наслаждаешься? — Я знаю, что наслаждаешься ты. — Руки младшего перемещаются с его талии, а затем огибают к серединке, чтобы добраться и потеребить драгоценный камешек, удобно устроившийся в пупке Хосока. Хосок мурлычет, позволяя своей хватке опускатьсё все ниже, ниже, ниже, пока он не касается молнии Тэхёна, позволяя лишь кончиками пальцев кружить и раздвигать её, массируя, щекоча и дразня. — Наслаждаюсь. Он полагает, что рычание, с которым сталкивается, должно бы отпугнуть его и поставить на место, должно навести на мысль убрать руки, опустить голову и заставить хлопать ресницами в знак покорности; но всё, что оно с ним творит, — раздувает пламя в глубине его живота. Нетерпению Тэхёна стоило бы — теоретически — пристыдить его за плохое поведение. — Следи за собой. Однако ему просто не видится всё в подобном ключе. Слишком уж это весело играть на нервах, испытывать чьё-то терпение, пока оно не лопнет: — Или что? — Как же блестят у них обоих глаза, когда он лопает пузырь их личного пространства. — Что ты собираешься сделать? — Синяки, которые неизбежно расцветут по изгибу его позвоночника, по всей спине, вдоль груди, вокруг горла и вдоль изгибов его задницы. — Ты забавный в последнее время, Тэхён-а. — Слишком уж это весело. — И всё же. Я немного устал — ночь была долгой, понимаешь? Но, хей, увидимся позже. И затем Хосок с изяществом и лёгкостью высвобождается из объятий, ускользая, будто дым от окурка сигареты. Он чувствует на себе пристальный взгляд Тэхёна всю дорогу обратно к столу. - Всё достигает критической точки на рождественской вечеринке Сокджина. Каждый, кто имеет хоть какую-то ценность в обществе, не может не знать о ежегодной легендарной праздничной пьянке. У Сокджина ещё со времен колледжа на каникулах было традицией устраивать вечеринки, и этот год ничем не отличается. Однако вместо того, чтобы принимать гостей в доме его братства, они устроились в его уютном одноуровневом коттедже. Слева от него проживает молодая пара с дошкольником, а справа — бабушка, которой далеко за семьдесят. Возможно, именно эти его новые веские пригородные обстоятельства побудили Сокджина устроить вечеринку чисто для своих в этом году; только для них семерых. И это первая ошибка. Уютный вечер взаперти в каморке, вся семёрка пьяна в стельку, а из увеселительной программы потворствование весьма неподобающему — для по большей части взрослых мужчин — поведению. Когда окно здравого смысла затуманено, а одеяло запретов отброшено в сторону, их группе становится очень, ну очень трудно держать голову в гетеросексуальном направлении. Принимать правильные решения. Сохранять самоконтроль. Не целовать друг друга. Всё это причины, по которым Хосок выскакивает на порог дверного проёма при полном параде рождественской тематики с её отвратительными свитерами, сияя и подпрыгивая от восторга на пяточках. Потому что сейчас единственный день в году, когда он имеет право быть настолько безрассудным, насколько хочет, не подвергаясь осуждению со стороны друзей. (Не то чтобы его это сильно тяготило, но всё же. Пассивно-агрессивный взгляд Чимина приедается через пару месяцев.) — Хоби! — кричит Сокджин, распахивая дверь, очевидно, уже добравшись до тайника с выпивкой дальше по коридору. — Я так рад, что ты смог прийти! Заходи, заходи! О, боже, тебе не холодно в таких коротких шмотках? Сейчас буквально середина декабря… Хосок счастливо ёрзает в своих джинсовых мини-шортах. — Нет, всё путём, хён. Скажи, кто уже здесь? — Я притворюсь, что ты спрашиваешь не просто, чтобы узнать, тут Тэхён или нет. Чимин, Джун и Джей Кей устраивают игры с выпивкой в гостиной, а Юнги на кухне с сам-знаешь-кем. По крайней мере, поздоровайся со всеми и выпей чего-нибудь, прежде чем вы, ребята, начнёте трахать друг друга глазами. — Я сделаю, как ты сказал, всё сделаю, — лжёт Хосок, протягивая свою куртку Сокджину и направляясь в дом. Его первая остановка — зайти в гостиную и выпить рюмочку-другую жидкого мужества — ему это не нужно, но каким бы он был уважающим себя человеком, если бы не столкнулся со своей новенькой игрушкой хотя бы немного пьяненьким? Дорога до гостиной не занимает много времени, в общей сложности около десяти шагов. Чимин держит в охапке бессвязно болтающего Намджуна и неряшливого Чонгука, так что Хосок догадывается, что игры уже начались. — Привет, — здоровается он. — Что у нас в меню на сегодня? Чонгук хихикает и поднимает к нему бокал. — Узнай сам. Хосок с лёгкостью забирает его из чужих рук, без колебаний делает большой глоток и лишь слегка удивляется, почувствовав отчётливый вкус текилы на своём языке. Ему на самом деле не хотелось бы нажираться в хламину, но что ж. — Мне повторить, добрейшей ты души человек. Только после ещё трёх он отходит от троицы, двое парней на плечах Чимина начинают терзать его от шеи и вниз. Выглядит горячо, но у него другие планы на ночь. Когда он заходит на кухню, его встречают хихиканьем. Первым он видит Юнги; на парне под кожаной курткой уродливый рождественский свитер и армейский жетон. Как типично. У Юнги выпивка в правой руке, а левую он вытянул вперёд, перевернув экраном от себя и показывая что-то Тэхёну… Ой. Тэхён. По логике вещей, зачем бы Тэхёну выглядеть настолько до чёртиков хорошо на постоянной основе. Он там в шёлковой тунике, расстёгнутой до самой грудины. Идеальное сочетание с тёмными джинсами, но будто бы без особо затраченных усилий — на целых двадцать секунд у Хосока выхватывает дыхание прямо из лёгких. Игры — то ещё веселье, как и поддразнивание, но иногда Хосоку грубо напоминают о первопричине того, почему Тэхён вообще привлёк его внимание. Очевидным ответом была бы его красота. Волосы, вьющиеся на затылке золотистыми локонами, с которых капает мёд, ослепительно сияющая кожа, скулы, за которые можно умереть, стройная фигура, подчёркнутая почти двусмысленными изгибами, и этот лоснящийся тембр. Но Тэхён гипнотизирует не только своей внешностью. Очарование также проявляется и в его смехе, громком, неконтролируемом и сопровождающимся безоговорчным блеском в ясных глазах; как он с лёгкостью говорит на трёх разных языках; как он понимает, когда Хосок расстроен, прежде чем тот сам это осознаёт; да просто в том, какой он великолепный. Внутри и снаружи. Отчего у Хосока желание сказать ему, что и сам он тоже считает его великолепным. Хосок хочет рассказать ему о многом не витиевато, не кружа вокруг да около и закидывая загадкам, пронизанным скрытым смыслом и недосказанностью. Было бы неплохо, думает он, говорить напрямую так, как у них было раньше. Хосок ничего из этого не произносит. И самом деле выдаёт: — Юнги-хён, я думаю, Кук собирается бросить тебя ради Чимина. — Он знает, кому принадлежит, — легко парирует Юнги, — дай ему поразвлечься. — О, Господи. Неужели в этом доме больше никто ничего не ведает о стыде? Юнги многозначительно опускает взгляд на нижнюю часть тела Хосока, где тонкие лоскутки джинсовой ткани вокруг талии и верхней части бёдер почти не прикрывают его ноги. — Я исключение и не считаюсь. Ему требуется всё мужество, что у него имеется, чтобы не издать ни звука при осознании того, как взгляд Тэхёна встречается с взглядом Юнги, и теперь младший беззастенчиво пялится на его гибкие маленькие бёдра, и Хосоку приходится прижать их друг к другу чуть сильнее и натянуть нижний край свитера чуть ниже. — Конечно. — Юнги поднимает свой бокал и делает большой глоток, прежде чем убрать телефон в карман и направиться к выходу. — Что ж, это мой знак валить. Оставшиеся двое едва успевают моргнуть, и Юнги ретируется из кухни. Прислонившись всем весом к деревянной раме Хосок с запозданием понимает, что на протяжении всего разговора так и не продвинулся в комнату дальше дверного проёма. Когда он всё-таки пытается войти, взгляд Тэхёна, горячий, пьянящий и тяжёлый, пригвождает его к месту. Тэхёна, кажется, что-то забавляет, судя по едва заметному изгибу его губ. Это выводит Хосока из себя. Несмотря на всю свою дерзость, озорство и издёвки, его нервы взвинчиваются до белого каления, когда кто-то просто сидит и изучает его. Быть выставленным напоказ никак не бьётся с его комфортом, если он сам не устраивает шоу, охотно, с гордостью и самодовольной уверенностью, которая приходит с таким соблазнительным телом, как у него; но никак не когда его раскладывают на металлическом листе, готовым к препарации на уроке биологии в старшей школе, пока детишки тыкают в него пальцем и таращатся. (Пахнет большой откровенностью.) Поэтому Хосок делает то, что умеет лучше всего, и начинает возиться с нижним краем своего свитера, ловкими кончиками пальцев подбирая и оттягивая выбившиеся нитки, которые отделяется от вязаной шерстяной ткани. Он просовывает руки под одежду только тогда, когда с уверенностью может сказать, что полностью завладел вниманием Тэхёна — и, боже, тот весь в его власти. Тэхён восхищён каждым затруднённым вдохом, каждым взмахом ресниц, каждым подёргиванием пальцев. На его голове нет ни единого волоска, не захваченного вниманием, и от этого у Хосока мурашки бегут по спине; ощущение такой взаимосвязи с другим человеком без единого прикосновения — это что-то божественное. Его руки начинают подниматься вверх по телу, ногти оставляют следы на животе и грудной клетке, и он задыхается; не от ощущения прикосновения к себе, а от того, насколько сосредоточено за ним наблюдают. Если он достаточно пристально, достаточно долго посмотрит в глаза Тэхёна (которые смотрят в его глаза и съедают его заживо), то может почти представить, как тот творит произведения искусства из его тела. Боже. Не то чтобы ему раньше не приходила в голову такая мысль. Не то чтобы он не дрочил на это всякий раз, когда знакомое шевеление оживает в глубине его живота, но валяться развратной грудой конечностей на пропитанном потом одеяле и в собственной сперме в два часа ночи и устраивать шоу перед мужчиной из этих фантазий — две совершенно разные вещи. В этой сцене, с резким промышленным светодиодном освещением кухни Сокджина, хриплым смехом из соседней комнаты, запахом ликёра и мяса, проникающим в его ноздри, Хосок чувствует силу в том, как он завладевает вниманием Тэхёна, несмотря на любые внешние раздражители. В гостиной что-то с грохотом рушится. Но ни один из них даже не вздрагивает. Терзать парня Хосоку кажется уже не таким забавным, как несколько мгновений назад. Челюсть Тэхёна сжата, зрачки расширены и веют искренностью, когда следят за тем, как палец Хосока проникает под собственный свитер. И только когда он собирается провести ногтями по твердеющим бугоркам своих сосков, что-то меняется. Быстро, без всякого предупреждения, Тэхён, прежде облокотившийся на кухонный островок, отрывается от своего места и тремя быстрыми шагами преодолевает расстояние между ними. Чужие руки сжимают Хосоковы бёдра в крепкой хватке, такой до привычного знакомой, и внезапно они оба оказываются куда ближе, чем когда-либо с той ночи в клубе. Хосоку почти смешно от того, как быстро он смог притянуть к себе парня, заставив ступить в его ловушку. Взгляд Тэхёна поднимается над головой Хосока. — Омела, — бормочет он. И, конечно же, прямо над ними с верхней части дверного проёма свисает крошечное зелёное растение. Может быть, ему следовало чувствовать себя виноватым. Может быть, его первый поцелуй с Тэхёном не должен быть под омелой на полупьяную голову сразу после собственноручного кухонного продакшена софткорной эротики. Может быть, ему следовало одеться как-то подобающе, скромно. Может быть, ему вообще не следовало начинать играть с Тэхёном, может быть, тогда Хосок не задавал бы себе таких вопросов. Он много думает о «что, если» и о «что могло бы быть». В два часа ночи, когда он не дрочит на мысли о Тэхёне, он задаётся вопросом, на что было бы похоже, если бы всё развивалось более мягким и целостным путём. Если бы Хосок никогда не поддавался ребяческому порыву задней мысли, были бы они с Тэхёном сейчас вместе? Целовал бы он ему руку, как подобает джентльмену, и заставлял бы его обмереть от восторга? Повёл ли его в новую только что открывшуюся американскую барбекюшницу через дорогу от его квартиры и настоял ли заплатить? Поцеловал ли его по-мальчишески застенчиво в щёчку перед третьим свиданием? Было ли бы всё по-другому? Однако зацикливаться на прошлом бесполезно, и Хосок смирился со сложившимися обстоятельствами. Он сделал свой выбор в тот момент, когда посреди клуба NB2 взял их дружбу и направил в грешное русло недвусмысленной прелюдии в до безбожного ранние утренние часы. Он решил, по какой дороге они пойдут, когда стал надевать всё меньше и меньше одежды всякий раз, когда они виделись, отправляя через Kakao фотографии, за которые его могли бы уволить. Когда Тэхён наклоняется, Хосок осознаёт этот момент: того самого столкновения с любыми сожалениями или оговорками, которые у него могут быть. И с головокружительной беззаботностью он рад обнаружить, что у него их нет. И это осознание опаляет поцелуй ещё большей мощью. Губы, язык и зубы Тэхёна забирают себе весь контроль и власть; он безудержен в своих требованиях — другого слова для этого не подберёшь. Тэхён твердит Хосоку подчиниться, стоять смирно и отдавать всего себя, и это после всех этих месяцев поддразниваний и подстёгиваний, ребяческих насмешек с по-детски высунутым языком, озорных улыбок и вызывающих головную боль выкрутасов? Хосок более чем счастлив подчиняться командам. Но только на этот раз. Когда в его рот вторгаются языком, он стонет, нетерпеливо откидывая голову назад и открывая рот ещё шире. Рука в успокаивающем поглаживании ложится ему на затылок, массируя и лохматя там тонкие волоски, и если бы Хосок не таял сейчас, то от такого его бы размазало лужицей по полу. Тэхён ведёт другой рукой вниз и вниз, и ещё ниже, пока не забирается сзади в шорты Хосока и не хватает его за голые ягодицы (конечно, он без белья, почему бы ему в нём быть?), мнёт их мякоть и просовывает палец в его расщелину, и вау, ладно, ему надоедает вести себя прилично. — Ты, — выдыхает Тэхён, когда Хосок толкает его к кухонной мебели и прижимает к островку, — представляешь угрозу, Чон Хосок. Ты знаешь, как долго я ждал, чтобы это сделать? — Сделать что? Сделать вот это? — Дико ухмыляясь, Хосок ещё сильнее прижимает руку Тэхёна к своей заднице. — Ты хотел прикоснуться ко мне? Тэхёни хотел заполучить в свои руки своего хёна, хотел почувствовать? — Скорее, ты сам хотел, чтобы я прикоснулся к тебе. Он замирает, но это не останавливает Тэхёна. — Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимался? Детка. Каждый раз, когда мы куда-нибудь выходим, передо мной будто разворачивается моё собственное маленькое шоу. Ты выставляешь напоказ это. — Он сжимает его задницу. — И это. — Щупает его бёдра. — И не перестаёшь делать так. — Его пальцы просовываются в чужой ждущий рот. — Пока я не уделю тебе хоть немного внимания. Разве не так? Хосок не отвечает. Не может выдавить и слова. Он прирос к месту, застыл в ледяной неподвижности, а рот его замер в идеальной форме буквы «о» вокруг чужих пальцев во рту. Это почти чересчур — держать глаза открытыми, смотреть на игриво-покровительственное выражение на лице Тэхёна, когда парень продолжает читать его как раскрытую книгу, пока его руки всё ещё покоятся за поясом его шорт, а пальцы настойчиво вдавливаются между ложбинкой его задницы. — И это всё, чего ты когда-либо хотел, — улыбается он, целуя Хосока в макушку, — просто немного внимания. Хотел, чтобы я посмотрел на тебя и подумал: «Вау, он такой красивый, хотел бы я его себе». Смутно, из какого-то странного внетелесного места, Хосок видит, как кивает. — Но ты уже был у меня с самого начала, правда ведь? — Теперь же Тэхён опускает другую руку вниз, чтобы с лёгкостью расстегнуть пуговицу и ширинку, массируя выпуклость снаружи джинсов. — Ты всегда был моим, так? Блядь. Блядь. Блядь. Вся храбрость, которую он накопил за последние шесть месяцев, испарилась. В основании его живота по-прежнему горит маленький огонёк, но вся энергия уходит на то, чтобы просто стоять прямо, пока мучающая его рука, наконец, проскальзывает ему под шорты и вытаскивает член, поглаживая, массируя и пленяя, в то время как другая рука, наконец, продвигается достаточно далеко, чтобы прижаться пальцем к его дырочке и задержаться там. Изводя. — Ты что-то притих у меня, Хоби. Нечего теперь сказать, раз ты наконец получил заслуженное? Тэхён плюёт на ладонь, чтобы сделать скольжение более плавным, и Хосок, чёрт возьми, теряет рассудок. Он не может вот так пасть. Превратиться в застывшую, съежившуюся лужу непослушных конечностей после чего? Пары слов? Небольшого грубого петтинга? В действительности — Хосок собирается отплатить той же монетой, он примерно наполовину пришёл в себя и собирается ответить чем-нибудь умным, таков замысел, он клянётся, но затем Тэхён оттягивает его крайнюю плоть, чтобы просунуть большой палец прямо под головку, одновременно вдавливаясь в его дырочку, и он просто как бы… ломается. Со всхлипом он утыкается лицом в чужое плечо, которое, казалось, ждало его всё это время. — Вот так, — воркует Тэхён, отказываясь ослаблять напор обеих рук, — скорее наоборот, он становится ещё агрессивнее с каждым чувствительным возгласом, срывающимся с облизанных губ Хосока. — Шшш, всё в порядке, я знаю, я здесь. — Ннн… — Это лучшее, что он может придумать, когда ласками кружат по его самым чувствительным местам. Это лучшее, что он может сделать, когда чувствует, что его оргазм приближается гораздо быстрее, чем ему хотелось бы, но в этом есть смысл; после нескольких месяцев прелюдии он просто обязан был сорваться раньше времени. Это, должно быть, слишком очевидно, то, как его бёдра двигаются взад и вперёд с нарастающей скоростью, тело в замешательстве с того, за каким стимулом гнаться в первую очередь, стоны поднимаются на октаву, когда его захлёстывает волна неистового удовольствия. Она до явного слишком очевидная, потому что Тэхён быстро спохватывается — как и всегда — и убирает обе руки как раз в тот момент, когда Хосок начинает приближаться к краю своего оргазма. — Нет… — начинает он протестовать, потому что, какого хрена, Ким Тэхён, какого хрена на самом деле... — Тише, Хоби, всё в порядке. Успокаивайся. Прекращай, давай. — Пожалуйста… — Нет. Думаешь, ты так легко отделался после того, как столько времени так плохо себя вёл? Хосок опускает голову и пытается спрятать лицо на груди Тэхёна, но чужие пальцы твёрдой хваткой приподнимают его подбородок, пока парень не встречается с жёстким взглядом. — Послушай меня, — тихо начинает он, но Хосок слушать не хочет, не будет он, и он пытается вырваться из тисков, в которых его держат — очевидно, безрезультатно. Его только крепче сжимают, на этот раз вдавливая обратно в кухонный островок под таким углом, что мрамор впивается ему в спину, словно холодный тупой нож. — Послушай меня, — снова говорит Тэхён со сталью в голосе. — Ты натянешь штаны и выйдешь сесть с остальными, и они поймут, чем ты занимался. Как они могли этого не понять, с твоими-то лёгкими? Ты выйдешь отсюда с пятном спереди на шортах, с раскрасневшимися щеками и красными припухшими губами, и никто не спросит, что, чёрт возьми, только что произошло, потому что они и так будут знать, детка. Все уже знают, какая ты шлюха, ничего страшного. И если на этот раз ты будешь следовать указаниям, не ведя себя как маленький наглец, возможно, я позволю тебе кончить на следующей неделе на новогодней вечеринке у Чимина. У него определённо мелькает мысль вести себя славно и следовать указаниям. Хосок уверен, что, по крайней мере, целых две секунды он и правда обдумывает в кои-то веки своё поведение. Но. — Но… — начинает он. Кипение в его крови по-прежнему бурлит. Тихий голосок в глубине разума не умолкает ни на секунду, ни даже на мгновение. Постоянное щекочущее покалывание под тонкой кожей его запястий, доходящее до глубины его костного мозга, и там за испещрённой синяками задней поверхностью костлявых коленей… никуда не исчезает. Скорее лишь становится сильнее. Их игра не закончилась. Она только началась. — Разве я не красиво выгляжу, Тэхён-а? Самоуверенное бесстрастное выражение лица проступает в чертах Тэхёна, словно камешек, брошенный в гладкую поверхность реки, чья рябь нарушает спокойствие. — Ты не хочешь увидеть меня на коленях? — продолжает Хосок, проводя парой пальцев вниз, начиная с основания грудины и спускаясь к поясу. — Не хочешь показать мне, что происходит, когда я себя плохо веду? — Хосок дёргает за пряжку. — Не хочешь показать мне, что случается с плохими мальчиками? Возможно, реплика дешёвая, но Тэхён от неё вздрагивает не менее несдержанно. — Оох, тебе это нравится, не так ли? Теперь, когда Хосок заиграл на аккомпанементе его слабости, он не может не вонзить в неё когти, ухмыляясь с садистским ликованием, когда видит, как Тэхён прикусывает нижнюю губу, а его зрачки начинают дрожать. — Ты хочешь наказать меня. Это не вопрос. Тэхён всё равно кивает. — Покажи мне, — выдыхает Хосок, прижимаясь губами к губам Тэхёна, когда говорит ему в рот. — Покажи мне, как плохо я себя вёл. Тэхён снова кивает, но уже без проблесков; сухо. Твёрдо. Словно действительно верит, что контролирует ситуацию. — Тогда на колени. И Хосок подчиняется.