You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Встреча Юнхо и Уёна не закрепляла под собой особого места. Юнхо свалил от Ёсана ближе к вечеру к себе, а сам Уён соизволил прикочевать к Чону к самому ночному моменту.       – Тебе везёт, что отец где-то на встречах задерживается, – свободная площадь комнаты и никакой лжи. Юнхо предоставлен сам себе.       – Ты не устал ещё так жить? – Уён сканирует Чона по глазам.       – Никаких пьянок дома и друзей. По выходным он меня не трогает. Мне большего и не надо. Моя карта всё ещё активна. И он не смотрит анализ расходов. Уён, так надо.       – Окей, не лезу.       – Вот и отлично.       Уён присматривается к другу, пытаясь уловить эти скользкие перемены в Чоне. Про полутюремный режим Юнхо он в курсе. Попахивает странной игрой примерного сына и заботливого отца. Знал бы только этот опекающий папочка, что его сынок творит по своим лучшим дням жизни. Но мнимая свобода всё-таки это позволяет, а деньги пока играют во всём этом слишком притязательную роль. Уён понимает. Обкусывать руку с золотой ложкой глупо и бессмысленно.       – Ты теперь в баре не появишься? – Юнхо не знал, с чего бы тому так поступать, но подавленность Уёна с утра давала на это серьёзные основания.       – А чего скучать по мне там будешь со своим виртуозным парнем, м? – Уёна веселило тянуть по нервам гонщика, пока его самого не растянуло по мягкой кровати.       – Ты, блять, сейчас дошутишься ведь здесь, – Юнхо заваливается сверху, придавливая шею захватом в шуточной манере. Уён начинает дёргаться, чтобы вырваться из удушающего приёма Чона.       – Ну хорош-хорош, мачо. Не буду я лезть и докапываться, пусти бля… – Уён садится чуть ровнее, когда Юнхо убирает свои руки.       Взгляд того как-то опускается мимо скрещенных пальцев, сложенных на коленях. И Уён распознаёт эту черту в друге. Тот переосмысливал в своей жизни на чоновской памяти всего лишь пару моментов. Первое – это признание самого Уёна о том, что он является геем. И тут было всего-то два варианта тех недалёких пока ещё времён. Либо вмажут по лицу, либо похлопают по плечу. Выбор пал на второе. И Уён вроде как тогда был так рад этому. Их шаткая дружба не устаканилась до сих пор, если быть честными. Юнхо мало проводил с ним время, однако, жизнью Уёна начал интересоваться достаточно увлечённо. Ситуация с Саном его волновала. И, в первую очередь, гонщика волновало состояние самого Уёна по этому поводу. А что сам Уён? Карты не были засекречены. Всё сразу и по столу. А дальше выбирай сам, что тянуть и зачем. Вытянул, получил, расписался. Вот сидит и страдает на крепком плече друга рядом, искоса поглядывая на него. Уён наворотил это всё самостоятельно. И ему же этот пиздец предстояло расхлёбывать. Ему. А не Юнхо.       – Я рад, что у тебя хотя бы нет той первой влюблённой хуеты, что была у меня. Ёсан мне кажется хорошим парнем.       – Ты не за этим свою задницу приволок, Уён. Не пизди сейчас тут о жизни.       Уён негромко смеётся, опираясь о плечо друга ладонью, кладя своё лицо поверх.       – А может и за этим? Не каждый же раз мне мой друг-натурал признаётся в том, что его поимели, – самая доброжелательная улыбка и ни грамма стёба. Юнхо не злится более. Он поник на той самой первой минуте, что переваривалась у него в голове до сих пор.       – Ну ты мне тоже новость выдал не про поход в сексшоп за покупкой вибратора, – Чон поворачивает свою голову, чтобы коварно ухмыльнуться.       – Я ими не пользуюсь. Удовольствия от живого члена больше, знаешь…       – Фу, бля, Уён!       – Ну а что? – поднятые брови и ответная улыбка, что выходит немного заёбанной. – Я не думал, что так получится, Юнхо. Не думал, что зацепит так, как зацепило… Он… – Уён отлипается от Чона, садясь почти в такую же позу рядом, опуская свою макушку. Гонщик хмурит брови, не теряя своего внимания на друге. – Обо мне никто так не заботился. Пускай и не совсем явно. Один взгляд уже давал мне понять, приходя каждый раз в этот ебучий бар, что за мной присматривают. Понимаешь? Сан меня старше. И это даёт некую пропасть в понимании между нами. Я похуистичная мразь…       – Это ты ещё ласково, конечно, о себе… – Юнхо добавляет свои пять копеек, ожидаемо получая ладонью по затылку.       – Засранец, бля, портит мою исповедь тут, – вторая улыбка получается честнее и проще. И гонщику она нравится намного больше предыдущей версии. – Он серьёзно настроен в этой жизни. У него, блять, мне кажется, даже душ по расписанию заведён… А я иногда забываю дни недели, просыпаясь с утра после пьянок… Шансов нет, ведь так?       – Я о таком не смею судить, бро, – немного виноватый взгляд в сторону Уёна. А у того какая-то осознательная прорезь идёт ровно по зрачкам, которые сужаются и расширяются от ожидания ответа. – Но если ты так влюблён в него, то покажи ему это. И не как похуистичная мразь. Не-а… – Юнхо приобнимает за плечи и добавляет, – а по-настоящему. От сердца.       – Тебя кто, блять, этой сопливой философии научил, Хо? – Уён заворачивает свою смущённость за этим выпадом очередного подъёба. Но впервые Чон понимает, как его друг оказался прав в этот раз. Но духу признать не хватает.       – Мой парень, – самая гордая интонация, за которую Уён хотел бы от зависти издохнуть прямо здесь. На этой самой ахуительно мягкой постели. Ведь Юнхо таким счастливым давно перед ним не бегал. Это всё банально и просто. Но Уёну кажется, что в такой простоте без подводных камней тоже не обходится. Либо их перешвыряли на ходу, либо ещё не отрыли со дна. Но о таком не стоило пока заикаться. Быть мразью можно и менее явно. И этому старается учиться сам Уён.       – Который у тебя на вес золота, ага. Помню такое… – молчание наступает ожидаемо.       Обоим нечего добавить и нечем разбавить эту навалившуюся рассекреченность более. Но Юнхо как-то пережимает кулаками и по заметно напрягаемым желвакам, о чём-то всё-таки ещё думает.       – Меня теперь можно считать пидором самых голубых кровей? – предательская улыбка ползёт на уёновских губах вверх, хотя у гонщика в интонации не было и доли юмора на этой пущенной фразе в затянутую тишину.       – Голубе-е-е-е-ейших, – издевательским шёпотом на ухо.       – Врезать бы тебе разок хорошенько по твоей довольной роже, – Юнхо безобидно треплет друга по его уложенным волосам. Но Уёну даже похуй.       – Лучше дай мне разок теперь по старой дружбе, – на последних словах он ожидаемо подскакивает с места, хватая первую попавшуюся подушку, чтобы обороняться от закипающего Чона.       – Я тебя уебу сейчас, засранец! – Юнхо вскакивает следом, ловко уворачиваясь от жалкой защитной выпадки.       – От засранца и слышу! – Уён уже бегает по комнате, как угорелый, пока за ним носится почти что двухметровое недоразумение пуберта́та, обещая того всё-таки уебать…

***

«В постели холодно: тебя нет рядом, Наше будущее кажется таким размытым. Я не живу, пока ты не позвонишь, Пусть шансы на это ничтожно малы. Оставь свои советы при себе, я не хочу их слышать, Может, ты и прав, но мне уже всё равно. У меня есть миллион причин для того, чтобы порвать с тобой, Но сердцу не прикажешь...»       Прошло ровно три дня. Даже ебучие первые пары не были пропущены Паком ни разу в силу того, что спать по-нормальному не получалось. Пара второсортных фотосессий на остаток жалких вечеров, лишь бы чем-то заполнять своё время. А после – приходить уставшей собакой и снова не смочь заснуть. Ебучее нервное ожидание и ебучие припадочные заскоки… Писать Кану не позволяла та самая ахуительная задумка. Но она такой уже для Сонхва не являлась более… Сам Минки писал всего раз, уточняя, как его парень настроен на встречу, и посылал вдобавок фото, сделанные на всё том же заученном фоне стёкол и огней большого города. И Сонхва от этого дох ещё сильнее. Расшатка шла по полной, и очередной выматывающий вечер не обещал плодотворных часов на сон. Вваливаться к себе, едва переставляя ноги, принимать душ около пары минут, а затем тащиться до кровати, чтобы ёбнуться в мягкость и ни о чём не думать. С последним будут переговоры этой долгой и бессонной ночью. У Пака табу пока не набухиваться. Увидеть своего парня хотелось вовсе не с похмелья и не в кондиции ужратой недоёбанной суки, коим мог быть Сонхва в дни своих лучших попоек. Хотелось ощутить всё на трезвую, но убитую недосыпом голову. И это в скором времени можно вполне будет проверить. Осталось лишь дождаться его…       Стук идёт не из головы. Пак разлепляет свои глаза кое-как, пытаясь понять, где он находится. Заснуть вышло лишь ближе к трём ночи, а на его телефоне сейчас, что держался в некрепкой хватке, время показывало шесть утра. Сонхва замирает… Ему даётся ровно пять секунд на то, чтобы соскочить с кровати, пару раз зацепиться за одеяло, матерясь себе под нос, и добежать до двери самой быстрой пулей. И снова расслышать этот глухой стук у двери, что отдаётся прямо по груди и вместе с его расколошматившимся сердцем пропадает бесследно. У Сонхва оно падает вниз, сразу бомбой, но не взрывается. Даётся ложная волна на опасение. Пак просто стоит и заставляет себя собраться, когда жалкие дрожащие пальцы отпирают ручку, и дверь распахивается. На пороге он... И это стоит сейчас всех усилий этого ебучего года с небольшим, всех истраченных нервов и посаженных голосовых связок. Перед ним Минки. Парень, что стоит так уверенно и улыбается своей самой обворожительной сучьей улыбкой. Так считал сам Пак в своё время. И это не изменилось. Не претерпело каких-либо существенных помарок. Его Сон остался до сих пор его. Остальное – временные наслойки. Он прибавил в массе, возмужавши на пару лет вперёд, перекрасил волосы, осветлив их в какой-то персиковый, который Сонхва даже толком не рассматривал, останавливаясь сейчас на единственно важном аспекте – на глазах. На самых родных и пристальных глазах, что улыбались ему также. По-родному…       – Прости, моя прелесть, я тебя разбудил, – это первое, что слетает с его губ, когда, ни секунды не медля, Пак просто подрывается с места и запрыгивает на Сона, ухватываясь за него, как можно крепче.       Минки успевает среагировать, не пропустив этого манёвра, что определённо был не ожидаем. Сонхва минуту стоял перед ним в фазе мертвеца, почти не моргая, и сканировал его с ног до головы. Сон полагал, что Пак его так просто с порога не признает. Что тому потребуется заново вверяться ему и шаг за шагом привыкать. Этих опасений не стоило так бояться…       Тихие и едва различимые всхлипы начали раздаваться по холлу этажа. Они так и не зашли внутрь. Пак клешнями впился в шею, уткнувшись носом где-то в районе уха, дыша тяжело и горячо, смачивая кожу солёной влагой. А Минки улыбался в это время, как дурак, осознавая, что его мальчик не изменился. Он до сих пор его. Оставленный тем ранним утром того самого дня отъезда. И нет причин сомневаться в какой-то верности или преданности даже не завязавшихся толком чувств. У них не выпало времени на все эти стадии и ебучие выяснения, кто и что любит. Узнавание шло на расстоянии и не давало всего этого в полной мере. Оно умерщвляло тонкости и трепет простых касаний, которыми сейчас переполнено паковское тело.       – Моя прелесть… Давай зайдём в квартиру хотя бы, – Минки чувствует эту интимную дрожь, когда Сонхва нехотя отстраняется от него и, не поднимая взгляда, пятится назад, пропуская Сона с его чемоданами.       Минки оставляет всё тут же в коридоре, не тратя времени на лишнюю суету, захлопывает дверь и подлетает к Сонхва, что вздрагивает с новой волной от этого порыва.       – Скажи что-нибудь, родной, я хочу услышать, наконец, твой голос, – размазанный поцелуй у виска и чуть дальше по волосам, пока крепкие руки обвивают спину Пака. Тот реагирует на каждое слово Сона своим вздохом и выдохом на уровне прямых выдавливаний из груди этого воздуха, что так болезненно крошится вокруг него и не даёт мыслить.       – Я… Я так, блять, ждал тебя… – затравленные слова и правдивая вибрация голоса, что не окреп после слёз, глазами буравя ответные омуты, что тоже были влажными. Минки не смаргивает слёз, а просто насыщается своим мальчиком, не смея даже отцепить этого взгляда от него.       У Пака дрожат ноги, руки, да и в целом лихорадит всё ебучее и слабое сейчас тело. Сон ведёт его за руку до гостевого дивана в этой смежной с коридором комнате и садится спиной к обивке первым. Сонхва просто забирается на колени к Минки и снова обхватывает того за шею в объятиях. Идиллия упоительного начала. Ты наслаждаешься успокоением и не смеешь его нарушить, потому что потом будет всё по-другому. Это время ещё не пришло. А то, что есть сейчас, ты по максимуму выжимаешь на эту атмосферу. Пак выжимает, кажется, весь кислород из Сона, вдыхая его запах тела и пропуская через ноздри этот новый мужской аромат. Сонхва забыл, как пахнет его мужчина. Забыл, как он ощущается под подушечками пальцев, когда скребёшь ногтями постриженный затылок и вбираешь волоски снизу вверх. Забыл, как он сильно отдаётся своим присутствием во всём пространстве, потому что заполняет его собой без особого труда. Забыл… И теперь приходится вот так вспоминать, впитываясь намертво и зафиксированно держась в одной седлающей позе, не шевелясь и не смея отстраниться.       – Ты вкусно пахнешь, Мин… Вроде собой, но по-другому, – и шёпот будет единственным и правильным сейчас, потому что пугать даже самого себя Пак пока не хочет. Он привыкает находиться рядом. Привыкает чувствовать себя чьим-то прямо здесь и сейчас. И на это даётся ускоренная программа, по которой он пытается себя обучить.       – Ты тоже, Сонхва… Ты тоже… – сильными ладонями проводя по спине в успокаивающем жесте, Сон доказывает, что грани стираются постепенно и потихоньку. Его мальчик сейчас заново его раскрывает. И тому надо дать на это немного времени.       – Я всё ещё для тебя приятен? – отстранение идёт хрупко и медленно. Спина выгибается непроизвольно, чтобы найти опору, удерживая себя в таком положении на Минки. Как хватило на это смелости – Пак не знает. Он просто почувствовал, что если не зароется весь в Сона прямо сейчас, то всё будет напрасно. То эффекта не достигнется… А теперь глаза, покрасневшие от соли и от скопившегося недосыпа в совокупе, откровенно залипают в карие и прищуренные. Они топятся в них и ждут своего ответа. Сонхва его очень ждёт прямо в эти секунды.       – Ты для меня всё ещё любим. И за это не стоит переживать, моя прелесть…       – Прекрати, Мин… У Пака улыбка сейчас расплывается с таким растянутым облегчением напополам с трогательной смущённостью, что румянцем загорается на его худом лице. И это определённо стоило всех тех усилий этого ебучего года с небольшим, всех истраченных нервов и посаженных голосовых связок… И это стоило того, чтобы выбирать сердцем…       – Какой же ты у меня всё-таки чертовски красивый, – выдохом на самые губы, что в паре сантиметров замерли, не дойдя до своей заветной цели. Робость выскочила из Пака совсем не к месту, но очень честно.       – И только твой, Мин. Только твой…