You'll Be Mine / Ты будешь моим

      И время текло ровно по градусовой повышаемости. Минут не замечалось, скорости своего алкогольного забвения абсолютно также. У Пака размазанная фокусировка, плавные протирания всех протираемых мест об Минки и не совсем трезвое распределение своего веса. У Кима нет серединного пункта, а в остальном они слишком схожи с Сонхва. У Сона стальной контроль над ситуацией и парочка пропущенных ускользаний своего же парня в сторону барной стойки, а после – его возвращение с довольной и абсолютно шальной улыбкой. Минки не дурак, он понимает, что для Сонхва эта мнимая алкогольная утопия нужна, чтобы перестать чувствовать себя дискомфортно, отчасти виновато за события паручасовой давности и, самое главное, расслабленно в его личном присутствии. Пак слишком понятен, невероятно открыто-закрыт. И на Минки это действует очень концентрированно. Его личная слабость – Пак Сонхва. Такая ядовитая и безвредная, такая подавляющая и хрупкая, такая родная и отчуждённая. И Сон не понимает, как это работает в совокупе. Но это безусловно на нём работает.       – Ты готов уже здесь меня раздеть? – шёпотом на самое ухо. У Пака прямолинейность пересекается с прямой потерей чёткой речи. Но разве для Сона это так важно?       – Моя прелесть, прекращай бегать к Ёсану и вливать в себя, ты еле стоишь на ногах, – рука придерживает, направляет и безумно старается не вольничать с таким податливым телом.       – У них там дра-а-а-ма-диалог, а я...разбавляющее...звено, – у Сонхва талант к самоподдержанию. И глаза, далеко за трезвость ушедшие, всё ещё стараются себя собрать на серьёзном лице Сона.       – Твой драма-диалог чуть выше этажом, Сонхва, – взгляд бросается на площадку столика Кима, а затем переводится обратно. – Но ты будешь упорно его избегать.       – Ты заебал.       – Я бы тут поспорил с аргументом, – теплота рук на талии, но у Сонхва тот самый загорающийся лютый взгляд перекрывается всеми другими эмоциональными посылами. – Хотя вижу по тебе, что этого делать не стоит.       – Я хочу домой, Мин... – и это самая честная нота в голосе за последние полтора часа. У Пака нет сил, но есть активное желание. А ещё есть назойливая проблема в лице Кима, о которой почему-то не прекращает напоминать сам Сон. Противоречиво и отчасти бессмысленно.       – Уверен? – немного настороженный взгляд Минки считывает странную отстранённость.       – Да...

***

«Половина моей жизни – на страницах книг, Живи и учись у глупцов и мудрецов. Знаешь, правда в том, что Всё к тебе возвращается...» (с) Aerosmith – Dream on       Это не является неожиданным исходом. Ты об этом думал. Ты об этом даже мечтал. И Пак по возвращению, своей полутрезвой походкой следуя по квартире, начинал вести себя до смехотворности глупо. Механические снятия одежды, замирания у столика с зеркалом.       – Не снимай его.       – Что?       – Не снимай ленту, – Минки смотрит спокойно, ведёт себя спокойно, но всё его внешнее замаскированное спокойствие его жёстко и выдаёт. Но Пак этого словно не замечает, сконцентрированно собирая себя мыслями.       – Ладно...       – В тот раз ты был импульсивен, – рубашка расстёгивается умелыми пальцами, Сонхва за этим следит слишком пристально. – Твою теперешнюю реакцию мне не понять, моя прелесть...       – Я... Блять... – у Пака его дрожь – это слишком тайное. Но сейчас этого недостаточно, чтобы просто сказать, что боишься. А вот чего? Странная головоломка, ненужная чепуха. Ты искренен, и тебе за это страшно. Ты откровенен, и тебе за это страшно. Ты влюблён, и тебе за это страшно...       Сон ощущает эту заминку. Видит перед собой растерянность, немного пьяной поволоки во взгляде и какую-то неозвученную слабость.       – Ты сегодня здесь, Мин... А завтра? – выдох и скомканное двухэтажное себе под нос. Минки не может разобрать. – У меня ебучее дежавю, Мин!       – Сонхва...       – Я люблю тебя, сука, понимаешь?! – самое честное и на громком истеричном выкрике. Пак в душе не ебёт, что в нём говорило сильнее: обида или же алкоголь. Но смесь определённо дала сбитый результат такого признания.       – Иди ко мне... – руки доверительно протягиваются, шаги ускоренно надвигаются в сторону зарождающейся поломанности. Сонхва тупо не справляется со своими эмоциями в этот момент. Момент, когда его может видеть таким вот забитым и растерянным мальчиком только его Минки.       Сон прижимает дрожащее тело к себе, как можно крепче, а Пак сопит ему отчаянно куда-то в районе шеи.       – Я никуда не денусь завтра. На весь день буду рядом, слышишь? – глаза ищут контакта, Сонхва заставляет себя собрать свой взгляд на Соне. Уверенный кивок, сглатывание противного кома и прерывистый выдох сквозь разжатые губы.       – Бля... Истерить я не привык.       – А понравилось?       – Не нарывайся, Мин, – пальцы мнутся на спине Минки, сгребая слои рубашки в кулаках, а паковское тело растворяется вновь в успокоении родного тепла и запаха. Большего не нужно, главное, чтобы вот так рядом.       – Даже не думал, моя прелесть...

***

      Сон был в душе уже около пятнадцати минут. Пак был в нервозной дрожи столько же после успокаивающих объятий. Кровать приятно проминается под уставшим телом, а голова всё ещё такая забитая и невесомая, что адекватность мыслей улетучивается спустя секунды, сменяясь новой чушью. Сонхва старается не думать, но предварительно надеется, что сегодня обломов не случится. Его срыв – весомый показатель, что откровенность в нём не взрастилась, как у нормальных людей. Либо плевком с матами в лицо, либо никак. Не самый лучший аргумент в свою пользу, и Пак это осознаёт. Но шорохи в дальнем углу через стену слышатся всё отчётливей, а сердце начинает колотиться всё рьянее, пробивая себе путь через рёбра наружу.       Сон заходит в спальню Пака слегка мокрый и, как ожидаемо, в полотенце. В одном полотенце. И Сонхва тоже это подмечает. Один вздох на прояснение, один выдох на закрепление своего фокуса.       – Ты уже лёг?       – Ага... – кто так противно пищит в этот момент, Пак не понимает, пока мысленно не сопоставляет факты лицом к лицу. И по нему самому хочется двинуть сейчас сильнее некуда.       У Минки все движения – без подвоха, но Сонхва чувствует его где-то на интуитивно сучьем уровне. Один захудалый, но всё же. И когда Сон снимает своё полотенце, Пак ахуевает вдвойне. Но не от неожиданного и логичного объяснения, что под ним ничего не должно было оказаться, а от наличия боксеров.       – Это типа чё твоя предусмотрительность после душа?       – М-м?       – Трусы нахуя нацепил, Мин? – Пак выныривает из-под одеяла, обнажая себя по пояс, со всё ещё неснятым блядским чокером.       – Халата я у тебя в ванной не нашёл, а щеголять в одних трусах не привык, – и выражение абсолютной озадаченности на лице, что Сонхва в ответ смотрит на него недоумевающе и как-то зло.       – Мог, блять, вообще без всего выйти!       – Моя прелесть?       – Забей, – Пак сдувается, а нервы уже передавлены настолько, что эмоциональность себя вытрахала сама. Ирония неприкрытого сравнения для Сонхва была как нельзя кстати.       Сон улыбается краешком губ, вешает полотенце куда-то подальше и заодно обшаривает свою брошенную сумку с вещами, ранее оставленными около кровати Пака. И слух здесь никого не подводит, а у Сонхва он прямо обостряется. И шелест знакóм, и мотивы определены...       Кровать продавливается от нажима веса соновских коленей, а у Пака сдутая нервозность вновь образует вакуумную наполненность. Взгляд Минки донельзя знакомый, донельзя приятный, донельзя голодный.       – Я ждал, когда ты покажешься, Сонхва, – и одеяло резко отбрасывается с кровати. Пара секунд, и Пак обнажён полностью. Минки не сомневался в этом, потому что предугадывал. – И дашь намёк...       – Я тебе в следующий раз двину по яйцам, чтобы было доходчивее, – сказано негромко и ласкательно по слуху, ведь в положении лёжа под Соном трудно выпендриваться, как прежде.       – Идёт... – и рука ведётся от выпирающего колена в сгибе до самого бедра, а затем резко раздвигает его в сторону. Между освободившимся пространством прижиматься плотнее намного приятнее. По дёрганному вздоху Пака это становится ощутимо понятным.       – Мин... – у Сонхва тонкое восприятие этого обыденного и всеми опущенного понятия «секс». И это намного глубже объясняется им самим на уровне робких касаний сейчас. Сон понимает. Он научился этому по их первому разу.       Парадоксально и несовместимо было так опуститься на дно жизни, сохранив при этом своё личное. Среда кишела соблазнами, похотью и противными стонами по стенам. На этом рос сам Пак. Но сам таким стать не спешил. И мать не смогла поломать его равно так же, как и сама жизнь подростка голых улиц. Если бы не Минки в тот момент...       – Мин… – пока его неспешно выцеловывал Сон, проходясь по изгибам плеч, по откинутой шее, изучая новые элементы приятных точек, Сонхва был полностью раскрепощён. – Спасибо тебе... – И глаза будут преданно смотреть на него, и у Пака будут в ответ сдавать его нервы по-новой.       У Минки по непонятным даже ему причинам завязалась эта потребность в Сонхва. В странном и неразгаданном мальчике, что сейчас уже вполне является взрослым парнем. И приходя в те времена в кафе, Сон уже знал, что просто так не пройдёт мимо. Ни в самый первый раз, абсолютно случайный кстати, ни во второй, ни даже в третий... Ничего о нём не знать толком, но осознавать эту нужду в твёрдой руке. Минки хотел помочь по-бестолковому просто и так от сердца, что думал, его посчитают психом. Пак всего лишь попытался ударить. И от этой неумелой самозащиты в Соне проснулось инстинктивное понимание. Понимание обречённости напротив...       – Я должен благодарить тебя, что ты мой... – твёрдым посаженным голосом, едва слышно. От каждого слова Минки – вибрацией по коже, а вслед россыпью мурашек.       Сонхва больше ничего не требуется, кроме этих подтверждений. В данную секунду, прямо здесь, прямо в этой интимной охваченности их доверительных прикосновений.       Сон ведёт сам. Так будет лучше для самого Пака, у которого реалии смещены, а голова пустая и немного под градусом. Прокладывание крепко-ощутимых поцелуев вниз. И это намеренно даётся для того, чтобы прочувствовать, как скучал по этому сам Минки. То, как истосковался по нему Сонхва, Сон понял ещё в первые секунды, когда придавил его своим весом. Такое не скрыть...       У Пака выдыхать получается слишком громко, а это приятно воспринимать на слух, когда уже забыл, что такое – наслаждаться самому и передавать это наслаждение своему партнёру. Но Минки такое не забудет, а освежить кадры дополнительной остроты он готов прямо сейчас. Но немного иначе...       Рукой давяще, но мягко, подчиняюще, но на добровольном согласии, откровенно, но не менее желанно от этого. И первое касание вокруг сжатых мышц одновременно происходит с заглатыванием головки члена. Холодок первых неприятных ощущений перекрывает жаркое и тёплое давление губами по стволу. Пак теряется от этого. Начинает судорожно собирать себя с кровати, чтобы приподняться. Член выпускается изо рта.       – Ми-и-ин... Можно...просто...сра...       – Сонхва, – и резко на уровне зрительного контакта, чтобы им же придавить обратно в постель. – Ты кончишь за эту ночь столько, сколько захочешь сам...       И слов не находится, а трёхэтажные затеряны в собственной глотке, что выхрипывать их не спешила. Такая новая и простая формулировка от Минки вытравливала изнутри неловкость до покраснения лица. Сонхва разобрал свою холёную смелость обратно по подушке, на которую был вновь уложен.       Сон растягивал постепенно, больше проходясь по приятному месту, нежели глубоко проталкивая пальцы для подготовки. Рот пропускал наполовину, но ощутимо обсасывая, чтобы давление выходило приятным. Вторая свободная рука водила по члену у самого основания, когда его за волосы принимались оттягивать чуть сильнее. У Пака отключались все стоп-барьеры, эмоции выливались до одури смело и правдиво, а пальцы не смогли удержаться в простыне, когда начали зарываться в разлохмаченные пряди Минки. Тот позволял его насаживать, хотя Сонхва перегибал с нажимом пару раз.       Полное отсутствие лишнего между ними. Одно умелое открытие двойного доставления приятного, два глубоких порыва и трёхкратное пропускание через свои лёгкие порций воздуха в открытый рот. Ничего лишнего. Только факты...       Пак продержался недолго с таким ярым и самозабвенным темпом от Сона, что не отстранялся почти ни на секунду. Хватило пары минут и самого оглушительно-протяжного восклицания напоследок от самого Сонхва, когда он во все глаза своего пьяного фокуса наблюдал, как Минки сглатывает его сперму. А дальше провал... На несколько долгих секунд. Голова откидывается с силой обратно, бёдра рефлекторно всё ещё приподнимаются, чтобы дожать этот момент, но тело абсолютно обмякает. Пак даже не замечает, что три пальца до сих пор находятся в нём. Это ощущается чуть сильнее именно в послеоргазменном состоянии.       Сон отстраняется, убирая руки, приподнимаясь снова на уровне лица Сонхва. И за такое откровенное наслаждение в наблюдении можно провалиться. У Минки покрасневшие губы, но ни одного следа белёсых капель. У Пака глубокие, чернотой прожирающие насквозь глаза, но ни одного грамма смущения после.       – Я могу не спрашивать...       – Не спрашивай... Дай мне просто передышать, блять... – и нота шёпота берётся из неоткуда и вновь по перебиранию его слов, когда Пак оглаживает клочья взъерошенных волос на голове Сона, опуская свои ладони на виски́. В них чувствуется дрожь. Та самая. Честная и полученная в благодарность за это время откровения.       Минки в этот остаток отступающей ночи не соврёт Паку о своём обещании, когда резко притянет к себе и войдёт в него следом. И часов не уследить, и минут не высчитать, и цепляться за секунды – всё, что останется. Но Сонхва на это уже жаловаться не станет...