You'll Be Mine / Ты будешь моим

«Слишком много ран и сломанных костей. Промываю жизнь, закапываю скелетов. "Делай или умри" – это ли я хочу чувствовать? Жду, пока жизнь возобновится. Может, это момент принятия?» (с) Bullet For My Valentine – Leap of Faith       У Ёсана под откос вышло всё не сразу. И детство было вполне сносным, кроме пары досаждений по поводу его миловидной внешности в периоды взросления к средней школе. Тогда же случилось самое банальное: первая кровь и осознание своей ебанутой неправильности. Матери не стало слишком рано, а по статье забрать отца не смогли. И алкоголь стал слишком частым в доме, и компания отца, и один косой взгляд из неё на подрастающего Кана, урывочно сбегавшего из дома в школу с утра и по вечерам таких вот пьянок.       Коснулось не сразу, отметалось с остервенением. Ёсан полагал, что отец одумается ещё с пары первых месяцев, а затем прекратится эта канитель по одному и тому же сценарию. Работа временная, деньги скудные, проживание дохлое. А у Кана почти выпуск, а дальше только дыра их района, повтор жизненной заготовки отца.       А так не хотелось заканчивать всё этим... И лёжа в своей собственной крови и смотря в подушку заплаканным лицом, когда в тебя упорно вколачивалось то липкое и противное тело, Ёсан понимал, что рвать нужно отсюда уже сегодня. Или рвать с собой.       Отец не узнал ничего, пока был в отключке, а его мнимый приятель по части алкогольной упоротости явно на таком не акцентировал внимания, уходя из их жалкого дома по-тихому. У Кана были пара часов, из которых на истерику оказалось потрачено всего лишь пять минут, одна сумка и заначка матери на чёрный день, о которой отец никогда в своей жизни не узнал бы...       Улицы не особо приветливы с такими, как он. Но они могут дать только один-два выбора, а дальше уж сам. И Ёсан вполне понимал, что к чему. С наркотой не бралась связываться своя же осведомлённость о рисках и дальнейшем дне, из которого мало кто выбирался. Оставалось одно. Кан уже понимал, что ему можно многое что наработать таким способом, если найти правильную руку.       В начале обычный второсортный путь. Ошивание около тематики прикрытых клубов, за задним ходом которых можно было срубить по-быстрому. Всего пара неприятных минут, обконченное лицо и смятые деньги. И в такие моменты казалось, что лучше уж так, чем обратно. На этом выдержка Кана держалась очень долго, но психика понемногу начала искрошиваться.       Комната дешёвая, допросы сведены на умолчание, почему Ёсан по своему виду школьника пытается снять жилплощадь в одиночку. А у Кана лишь одна насущная проблема – неоконченная школа. И обидно только потому, что мозги есть ступать чуть выше этого, а вот времени катастрофически не хватает ни на что, пока судорожный поиск средств к существованию встаёт на первое место.       Ночью – постоянная ловля слухов. Один раз – неудачный блеф, когда притирание к группе разукрашенных мальчиков обернулось своим же побитым лицом. Но с этого, пожалуй, вышла та самая нужная информация, с которой Кан уже мог начинать свои разборы. И когда первая попытка пройти чуть дальше задней мразотности клубов увенчалась успехом, Ёсан не верил, что перед ним вполне годная перспектива. Перспектива стать "под опекой".       Его звали Шин БонХван. И Кан это имя запомнит надолго с течением прошедших бесчисленных дней и подаренного шанса просто «уйти». Такое выпадало не каждому. Либо Ёсан ахуенно запал в душу, либо он просто оказался не столь важным для этого мира, сокрытого в рамках простых желаний, прикрытого дела и вращающихся попеременно из рук в руки денег. Грязными там были, увы, не только они.       Совершеннолетие дарит тебе не просто цифру, оно дарит тебе свободу выбора "от генов". Тебя не вернуть уже обратно, не прирастить снова к той угарной действительности и нищете, не задавить правами родительских обязанностей. Но так же никуда не пристроиться...       Моделинг. Что-то среднее между приличным показом своего тела за деньги и сокрытых услуг за дополнительное раскручивание. Кан не собирался возвращаться назад, хотя Шин его безусловно бы принял, и почему-то у девятнадцатилетнего парня была уверенность в этой ебучей жизни только в этом. А иной просто не представлялось возможным узреть.       И первые пробы самые адовые, и бесполезно выстоянные иногда часы в этих круговоротах агентств сомнительной репутации, и чёткое нежелание показывать себя упаковкой без прошлого. У Кана ускоренная версия всей его жизни прошпыня́ла его по низам, а теперь резко вздёрнула кверху. И адаптации неоткуда было взяться, оттого и идея изначальной "правильности" пути губила всё на первых месяцах.       Кан знал, что за выгодные тайные отношения хорошо платят, а ещё был осведомлён о парочке лиц, у которых подобного плана заинтересованность всегда числилась в приоритете свежей наживы. Теперь иная трактовка обстановок. И не задние дворы клубов, а самые видные места у бара, чтобы "нацепить на крючок" было проще. И Кан видел своих бывших клиентов среди прочих, полагая, что перекрашивание волос что-то меняет в нём, но косые взгляды урывками обмазывали, но не предлагали в открытую ничего. Шин сдержал слово, "похоронив" репутацию Кана Ёсана, и тот не желал бы знать, как это на самом деле бы произошло, не дай БонХван такой привилегии ему напоследок.       Ёсан не знал, что у него это уже было заложено в крови. Тонкое видение, своя простота и непосредственность. Слов выделялось всегда в скудности выговора, но оттого это цепляло взрослых состоятельных мужчин сильнее. Это несложно, когда уже об этом знаешь, когда тебя уже марали, пусть и не так часто. Бордель Шина был не из дешёвых и низкосортных. Кан с таким же тогда успехом мог вполне стоять лишь на улицах, а ночевать в "общёвках". Но вышло рангом выше, но в том же беспросветном дне...       Первый опыт – самый быстрый. Всего пара месяцев, выгодные условия, встречи наедине и в оговорённых рамках. С женатыми сложно оставаться дольше, если не хочется постоянно стрессовать, чувствуя себя при этом всё более подходящим на роль психолога с дополнительными секс-услугами. И Кан сбежал...       Во второй раз вышло удачнее, и даже почти затянуло. Приятно чувствовать себя не просто вещью, а кем-то больше. И возможности беззаботной жизни уже так прельщали, что Ёсан был согласен на то самое "долго", но в том самом ключе "под секретом". И резко тормоза сдали назад, но Кан запомнил последнюю предоставленную ему щедрость. Тех денег хватило на достаточно продолжительный срок.       По второму кругу в ту же воронку юных лиц, ничего не смыслящих в жизни, но имеющих красивое тело. Там Ёсан прописался вновь, но уже основательно подготовившись, имея за плечами отснятое портфолио, что пришлось делать ещё во времена его пробных жизненных неустоек. И вот пара съёмок, пускай не совсем прибыльных, зато впервые ощущение "не-грязи" после получения заработанного.       Обратно тянуло лишь на пост-секундах в темноте своей съёмной, когда сучье чувство бесполезности загрызало в Кане лучшее, чем он мог гордиться сейчас. И это являлось правдой.       Клуб не был откинут полностью, а всего лишь видоизменён под предлогом наблюдения своего прошлого, которое ещё дышало в затылок слишком ярко. И тогда Ёсан впервые встретил Кима. Увидел совсем не вписывающегося в эту атмосферу парня, что находился в кругу мужчин постарше в отдельном приват-месте. Хонджун его тогда заметил тоже...       Шоком не было выставлено ни одного объяснения. У Кима – странные отцовские ведения бизнес-встреч, в которые сын был посвящён вполне основательно. У Кана – ностальгия по временам съёма и предложения на час. Но оба просто разошлись, когда Хонджун напоследок попросил его номера.       Ёсан не знал, что существует место, куда ты попадаешь под вакуумной оболочкой, и тебе от этого невероятно комфортно. Новая среда, неизвестные люди и невероятные ощущения от вида скоростных зрелищ. И его глаза. Те, что ни разу не смотрели косо и не принижали твоего происхождения и образа прошлой жизни. Ким первое время рвался предлагать своей помощи, но Кан вежливо уклонял эти попытки. Он мог уже вполне некрепко стоять на этой вытоптанной им земле, но сам. И последнее – ключевое.       Ёсан не сдержался лишь раз, когда его по-новой накрыло это сучье одиночество, а простой номер был донельзя запретным в подобном плане, но, пожалуй, и единственным. И Ким приехал к нему. И так же без принижения посмотрел. И так же тепло затем обнял, как об этом смог предугадать сам Ёсан...

***

      Сонхва к такому до сих пор не привык, хотя уже должен был. К своей фантастически везучей жизни после шестнадцати с небольшим. Но три года были коту под хвост отпущены на оканчивание своей самой примитивной старшей школы по типу колледжа, в которую ему посчастливилось попасть. Пак понимал, что хотя бы так он сможет что-то получить от хилой почти беспросветной установки его жизни. А появление Сона в те тяжёлые семнадцать сказалось совершенно неожиданно. Ёбнуло по хребтине и вывело на что-то новое. У Минки глаза – прожирающие. А Сонхва не знал ничего, кроме теории такого взгляда, но старался об этом не думать. И совмещать всё разом было сложно, пиздастически сложно. Но Пак знал, что Сон был готов отдать намного больше, но тот сам не пожелал этого брать...       И ближе к концу второго года обучения Сонхва уже имел возможность на скопленные снять что-то дешёвое и оставить попытки связи с матерью. В то же время его пропасть под названием Сон Минки затягивала на нём петлю.       Начало третьего года и начало хождения по грани, когда Минки всё реже с ним виделся. Дальнейшее будущее Сона, о котором Пак узнал лишь перед фактом отъезда, прочертило, наконец, жирную и вполне реалистичную черту – «вы слишком разные».       Минки настоял, чтобы Пак закончил школу. И тот худо-бедно её и вправду окончил, не особо понимая, зачем ему эти прикладные навыки, когда крутить рожей перед камерой намного эффективнее и проще.       Пристройка в универ – это последнее, что мог сделать для него Сон. Не престижный, вполне сносный, по ценовым параметрам приемлемый, иначе Пак вовсе бы не ступил туда ногой. Но выживалось в нём ещё пиздецовее, чем в ранние годы школы. А в совокупности со жрущей пустотой изнутри, когда там поселилось что-то первое, едва бьющееся и неокрепшее, это было сравнительно только с гонкой на полной скорости в обрыв. А ты перерезал тормоза заранее. И сам...       И бросить поначалу чесалось, и совесть за это снедала в следующую же секунду после первоначальной мысли, и прошлое тебя периодически заставляло обращать на себя внимание, когда мать начала просить денег уже сама. И Сонхва понимал, что ей, возможно, осталось недолго, если она успела на что-то подсесть, не скитаясь на улицах под указкой своего прежнего сутенёра...       Модельная карьера тогда шла с самых первых этапов по двум критериям: тебя невъебически заебало так гонять на два фронта жизни, и свои заработанные деньги, а не подачки Минки, пусть и от чистого, были куда приятнее. А остальное шло на покрытие учёбы и бедной комнаты на раннее первое время. Но Сон настоял однажды, почти под самый свой отъезд, что Пак должен перебраться из каморочной скудности в нормальную квартиру. Минки, к слову, умел убеждать...       А Сонхва умел только ждать и слать трёхэтажными без зазрения совести каждого, кто кидал взгляд чуть схожий с «подцепить» или «провести весело время». Но пакт о верности они с Соном не подписывали. А Пак был даже готов...       И сейчас у них почти полтора года порознь, одна общая завязанная история недалёких годов, в неполные семнадцать самого Сонхва, и та необъяснимая "собачья привязанность" друг на друге. И лишнего не было, а всё как-то к месту и по полкам. Минки не считал себя каким-то горделивым покровителем, за которого нужно было преданно убиваться на порогах его самых бескорыстных начинаний. С Паком такого бы вовсе не прокатило. И Сон это разглядел почти сразу в уставших и серьёзных глазах мальчика с подносом. Но своей семье такого не расскажешь, к сожалению...

***

      Знакомая железная дверь. Задний выход из бара. Пятнадцать минут, что простоял Уён, пока держал в голове у себя все «за» и «против» про закурить. Чон прекрасно помнил, чем окончилось прошлое втягивание дыма в лёгкие. И если покопаться сейчас поглубже, то Уён лишь ради того повторения всех действий, точно в хронологическом порядке, готов выкурить всю заначку перед Саном. Но вдруг запоздало вспоминается, что переход на «саморазвитие» должен сопровождаться какими-то иными путями решения, о которых Чону нихуя толком неизвестно. Нервный порыв зажёвывания губы. Телефон почти садится от постоянного подсвечивания времени, как в рефлекторном заедании.       – Давно ждёшь здесь? – и пара матов Уёна вылетает совершенно дёрганно, хотя вопрос был задан негромко.       – Эм... Да нет, Сан. Пару минут.       – Извини, просто шумная компания не желала уходить. Джун помогал...       Он такой всегда или только с недавних пор? У Чона просто не хватает воздуха, чтобы переводить его на себя в пригодность на поддержку окисления, когда Чхве вот так ему улыбается. Не намеренно, не специально, а просто так. А затем лицо становится снова тем самым – почти нечитаемым, которое ты обычно наблюдаешь, сидя по ту сторону барной стойки и судорожно стараясь не протечь на неё же своими слюнями.       – Позвал бы меня...       – Да всё уже уладили, Уён. Не стоит, – Чхве действительно неловко или это ебучая усталость ночи, но что-то определённо идёт в их диалоге "за вежливость" не так.       У Чона прописывается ступор словесности, а у бармена что-то схожее в этом пределе, пока руки заняты запиранием бара и включением сигналки. Ким ночевать здесь сегодня не планировал, о чём и сообщил Сану перед уходом из главных дверей.       – Ты почти сегодня не пил, – начинать издалека – не самая лучшая идея. И Чхве понимает, но ничего путного в его утомлённую голову не приходит.       – Не тянуло...       – Понятно...       – Сан, – Уён ждёт, пока бармен закончит эту нервную предусмотрительность перед своим уходом и повернётся к нему всем корпусом. Хотелось видеть его лицо.       – Уён, мне время уже не отмотать, – взгляд пустой, но отчего-то всё равно бегающий вдоль ограждения за Чоном, чтобы не словить ответного. – Но кажется бы стоило... Чёрт.       – Сан?       – Я сказал Мэй, что изменил... – а теперь глазами прямо и с подоплёкой боли. Чон этого взгляда не выдерживает. – Не сказал только с кем, но... – глубокий вдох и выдох, Сан запрокидывает свою голову вверх, к жрущему предрассвету. – Она собрала свои вещи, сказала, что нам нужен перерыв. После пяти лет... Такое впервые.       У Уёна два состояния сейчас. Одно подло кричит о некой "псевдопобеде", а другое о том, что ты та ещё мразь, про которую тебе говорил даже Юнхо, а ты не слушал... И ты никогда никого не слушал, делая всё по-своему, на удобство своим прихотям, своим желаниям и нуждам. Чон опускает голову, шаркает дорогими ботинками и всё-таки неимоверно хочет закурить сейчас, наплевав на неодобрение.       У Чхве ни одного мускула не дрогнуло, когда Уён всё-таки достал свой косяк и задымил в этой тишине и вязкости туманного воздуха.       – Можно? – Чон не догоняет секунды две, а протянутые пальцы бармена к нему вполне чётко и очевидно подрагивают.       – О... Да, конечно, бери, – касание мимолётное, но до хруста рёбер приятное. Сан не понимает, что с этим толком делать, да и курил он, честно говоря, только в университете раза два от силы. Стрессы и недосып, как приписанное на все года этого жизненного дерьма.       – Немного вдохни, а то... – Чон не может находиться рядом и так далеко. И подойти чуть ближе кажется где-то на периферии ненужным, но Уён подрывается вплотную, замирая, пока Чхве аккуратно подносит к своим губам фильтр и затягивается едва на один неглубокий.       Это что-то отдалённо напоминает глухой удар по голове, но без пульсации болевого ощущения первых секунд. Сан не закашливается, а тонко выдыхает пар. Прямо на непосредственную близость лица Чона. И это странно ощущается, как нормальным. Абсолютно нормальным.       – Ну...как...? – у Уёна всё пересыхает внутри, а глаза жадно поглощаются в расслабленных сановских, и рука зачем-то кладётся на его шею и просто так массирует, без намёка на что-либо.       – Вставляет? – Чхве неуверенно произносит это с риторическим оттенком. – Но всё равно это дрянь, Уён...       – Да, я знаю... Я прекращу... – улыбка ползёт до ушей, а пальцы почему-то начинают дрожать ещё сильнее, когда ответная рука кладётся на лицо самого Чона.       – Что именно, Уён? – тот не понимает вопроса, пока не прокручивает свою последнюю фразу в едва соображающей голове. Сан так близко...       – Что захочешь, то и прекращу...       Чхве бы желал сам это узнать, а чего он хочет? И ещё вот так постоять, возможно, и тёплую ладонь на шее чуть повыше, и можно добавить одного касания на прокуренность своих губ, но что-то подсказывает Сану, что это будет являться уже лишним...       Уён словно понимает это сам, а не стоило бы. И для его юных лет такое впервые, чтобы серьёзно думать о том, что тормозить придётся самому. Не перебрасывать ответственность на прожитые года, а тянуть самостоятельно эту верёвку.       – Хочу быть твоим, Сан... – это шёпотом летит напоследок в долях миллиметров от приоткрытого рта, а затем стремительно отдаляется на безопасность. Чон сбегает, оставляя бармена разгребать свои мысли в одиночку и под тлеющий дым травки, которую ещё раз втягивает в себя Чхве, а затем выбрасывает под ноги...