You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Сан впервые за долгое время возвращается в свою небольшую квартиру под поворот ключа и темноту в коридоре прихожей. Выход из сложившегося положения был решён за пару повышенных реплик Мэй, торопливым сбором вещей и её незамедлительного ухода к своим обеспеченным родителям. Родителям, что могут позволить отдельную жилплощадь для своего чада, в то время как сам Сан позволить себе, кроме съёма на пару лет вперёд, ничего пока не может. И такой расклад был прост, но необъективен. Переезд к Чхве означал некое уважение мужской стороны их отношений, поддержание рамок псевдо-шаблонов и стереотипов, что главенствующий субъект должен принимать проблемы финансового вопроса на себя. Мэй не была против переехать к Сану. Их студенческая дружба завязалась спонтанно, раскрылась совершенно лаконично на одной из совместных увеселительных посиделок однокурсников, продолжилась уже в статусе влюблённых. И годы не были пущены насмарку, когда после их выпуска Сан судорожно пытался пристроиться в хорошую фирму, уповая на диплом не самого низшего престижа.       У Мэй были перспективы дочки одного из директоров крупных рекламных агентств. А у Сана были посаженные нервы и толика успеха на одном из пройденных им собеседований. Пользоваться привилегиями парня для Чхве было изначально неприемлемо и не раз обговаривалось с самой Мэй. Тема закрылась, полгода прошло, а неуютная однокомнатная стала, наконец, под присмотром женской руки более живой. И всё это не казалось быстрым или же поспешным. Мэй была из вполне здравомыслящих особ, которые не требовали незамедлительных просчётов их будущего вплоть до брака и детей. Сану, пожалуй, эта трезвая оценка реалий больше всего в ней и нравилась. Нет лишнего мозгоёбства под предлогом "жить, как положено", когда на поверку так не всегда выходит. Чхве осведомлён. За его личным опытом был пережит развод своих же родителей.       У него своя стабильная реальность. И душ, как на то полагал Уён, не по расписанию, а по банальной и выработано-ебучей временнóй привычке. Чхве пару раз матерится себе под нос, обжигаясь неотрегулированной горячей, наскоро смывает злоебучую усталость и выходит из ванной впервые обнажённым просто потому, что все чистые полотенца были забиты в шкафу, и ни одного не оказалось в наличии под рукой. В одиночку живётся слегка непривычно и позабыто нормально, но всё же первое перевешивает, и Сан не может этого не признать. И проминать под себя кровать ощущается теперь иначе, когда рефлекторный поворот головы вправо не обнаруживает там спящего силуэта из-под наглухо натянутого одеяла.       Чхве ворочает в руках телефон, проверяя уведомления. Это бесполезно. Чего сейчас ожидать бармену хотелось бы больше, он сам не скажет. Сухого: «Мы поговорим позже», – от Мэй? Или же чего-то в уёновском стиле? Последнее приходит в голову как-то спонтанно. Внутри тяжелеет, подворачивая по каждому нерву узлом. Ебучее чувство метаний. И Чхве с ним был даже не знаком толком. И что у него было за плечами в принципе? Несколько неудачных отношений по юности, серьёзная связь с Мэй и внезапная одуряющая симпатия к бестолковому и едва ли прошедшему хоть какой-то серьёзный жизненный этап юноше. Середина пути крепка, а концовка смазалась по дури и не была разъяснена, как следует. А у Сана не получилось элементарно оборвать с концами. И своя вина тоже грызётся, и слабина, что была одноразово выпущена, теперь просто изжирает и не даёт покоя. Чхве соврёт, если хоть слово выплюнет про себя об "одолжении". И кому оно было вообще нужно? Бармен не осознавал, что предлагал, а после нервно перебирал варианты отступа. Их не оказалось, смелость вдруг взялась из-под плинтуса, а договорённость от лица самого Уёна сыграла ключевую.       Тебе понравилось. Но это не опишет подробно весь запал твоих ощущений. И этого было слишком много, и всё происходило для тебя по-новому, и уступающая откровенность молодости добивала всё раннее перечисленное, как по щелчку. Хотелось перетоптать, а вышло по-ебанутому пережевать до оскомины так, чтобы даже вдруг это стало значимее, чем того следовало бы воспринять.       И ведь эта измена не приравняется к уменьшительному исключению из правил только потому, что она произошла с парнем. Это как маразм без отягчающих, условное без конвоя над тобой, самовнушение на праведной основе. Чхве это принимал всю ебучую неделю и в итоге не смог умолчать, потому что это оказалось тем, чем и должно было оказаться. Физиология отмелась, как чушь, а иные оправдательные аргументы меркли. Их попросту не нашлось даже для самого себя. И разбираться с этим сейчас станет приоритетом, пока глаза будут смыкаться над сменяющейся лентой сети в телефоне. Завтра наступит уже сегодня, урывай эти часы для сна, пока жалеть посреди них будет не о чем.

***

      Сонхва в эту пятницу делал ставки на лучший исход их положения с Соном за всю расписанную по минутам неделю Минки. Быть вознесённым на протяжении тех двух выходных было невъебически кайфово, до смелой дрожи в пальцах приятно и местами слишком нереалистично. Жить без него выходило иначе. А сейчас Пака съедает прямо оттуда, из недр своего потаённого и забитого переменами давлений сердца, кровь кипит слишком явно и так по-юношески, что Сонхва даже похуй на его чрезмерно частые сообщения Сону по поводу его поздних возвращений. Всю эту ебучую неделю от Минки не было ощутимо ничего, кроме усталого дыхания в макушку и распаренного душевой водой полуобнажённого тела под боком в их теперь уже совместной постели. И Пак вроде рад этому до пиздастически блевотных бабочек в своём впалом животе, но всё-таки грызущая временна́я ловушка не даёт тебе гарантий на статус "так будет постоянно". Ведь такого договора не подписывалось...       Сегодня Сонхва не предчувствовал "подлянки", что было довольно зря. И ни одной из его выработанных на низовом уровне жизни предчувствующих уловок не дало наводки на внезапную перепланировку этого вечера.       «Я сегодня, скорее всего, не вернусь на ночь, моя прелесть. Семейный ужин и параллельно бизнес-встреча отца. Моё присутствие не обговаривается. Мне жаль...»       И швыряться телефоном уже становится нормальным, а совершенствовать свой уровень мастерства матерного изыскания входит в разряд постоянного поиска новых выражений. Но набирает Пак достаточно скупое: «Окей, понял. Пойду потаскушничать в твоё отсутствие на городских трассах».       У Сонхва ядовитая манера показательна и очень ощутима. И Минки каждый раз на это вживую улыбается ему в ответ очень тепло и так пиздастически обворожительно, что очередное острое и совсем очевидно-колкое из Пака уже застревает на полпути и не доводится до цели выплева наружу. Ведь так улыбаться для Сонхва приравнивается к своему же падению в подчинительную роль болвана, который зависает на этом каждый раз непозволительно долго.       Пак знает, что это не поддастся огласке, волнительному первому знакомству с родителями и вероятнее всего их шаткому будущему. Что есть у него? А что в перспективе ближайших лет у самого Минки? И ведь о таком не то, чтобы не хотелось думать, о таком приходилось напоминать самому себе, чтобы эти сраные бабочки и всевозможная живность его внутренностей не слишком себя обнадёживала. И Сонхва полагал, что Сон улетел в эту проклято-чужую ему Америку не просто так. Но разговор не был поднят, а сама мысль не срослась в мозгу и просто вытопталась по стечению времени оттуда. Пак никуда не был готов уезжать. По крайней мере сейчас, когда лишь одна генно-ебучая проблема занимала твоё сознание своей навязчивой важностью. Но мать для Сонхва почти никогда важной не являлась. Но, кажется, перерасчёт ценностей вышел самому себе боком и ударом под дых.       У Пака был настрой на этот вечер, плавно переходящий в ночь, пара образов для выхода в запретную зону шума байков и всего лишь один кандидат на сопровождение. И последнее отлетело шелухой. План просран. Или же не совсем?       – Мой кавалер съебался к старикам. Ты не дашь мне помереть сегодня в одиночестве, Ёсан? – Сонхва лаконично таранит, но не перегибает.       – О, кто сейчас обо мне первым вспомнил, – улыбка ощутимо прокладывает отпечаток теплоты в словах. – Я почти что в таком же положении дел. Юнхо пасанул сегодня. Я буду только "за".       – Он завёл себе мужика на стороне и пиздит тебе о занятости, – сарказм летит необдуманно, а Кан замолкает на пару секунд.       – Он лучше меня не найдёт, мой дорогой, но ошибки совершаются всеми.       – Прибереги свою философию до моего бухого состояния, – Сонхва подрывается с места и начинает мельтешить по спальне.       – В этом состоянии ты обычно ничего и не улавливаешь.       – Вот именно, блять.       – Расскажешь всё при встрече, я так понимаю? – и эта недолгая заминка спишется абсолютно уместно. Пак выдохнет громко в динамик, а Кан просто не станет больше ничего уточнять. – Буду ждать тебя в баре, Сонхва.       – Ну а где же ещё, блять.       Ёсан напоследок усмехнётся, оборвав их связь.

***

      У Кима вся неделя прошла под градусом "чуть легче той пятницы", но полной трезвости достигла лишь спустя два дня. А дальше просыхание и очевидные подозрения его отца, что у сына снова аналогичные грабли, о которых вполне можно было догадаться. Собственный мнимо-сокрытый образ жизни, эксперименты на свободной стороне от обязательств фиктивного по сути брака и то самое понимание, о котором самому хорошо известно, потому что Хонджун был честен. И в те свои пятнадцать, избитый кучкой шокированных и узкомыслящих под пластом менталитета одноклассников, так серьёзно настроенный младший Ким высказался о себе прямо и без дрожи в голосе. Отец его понял, потому что сродни этой специфической засекреченности он ощущал ту же отклонённость в самом себе. Чуть позже делить эти аспекты их закрытой стороны жизни между собой стало вполне нормальным. Но о слишком подробных похождениях с едва ли старше самого сына мальчиками старший Ким решил не упоминать. Хонджун был неглуп, он прекрасно понимал, какого рода заведения под предлогом поздних деловых встреч любил посещать его отец, и чаще старался это делать по выходным. Осуждать здесь было нечего, потому что верность хранить было тоже не для кого. Их связующее звено в виде матери было скорее для видимого поддержания имиджа семьи. Сам Джун с самого начального этапа взросления не кипел к ней истинными сыновьими, потому что такова была их семейная сфера. Молодость женского ума не смогла познать азов материнства, а сын не смог достучаться до этой бестолковой матери. Зато отец проявил в последующем и крепкую руку, и мужское наставление, и нужные слова в особо переходные подростковые года. Уважение и любовь к своему отцу не требовали плёточных пояснений, это закрепилось само, это сохранилось и к совершеннолетию самого Кима даже приумножилось. Об остальном раскрытии ключевых моментов упоминать даже не приходится. Хонджун знал почти обо всём. О прикрытии тайного ведения бизнеса на втором фронте отца, о мишенях и её устранениях, о слабых и сильных, о понятии устаревших "грязных денег", когда по сути всё ныне заработанное так или иначе чистым не является. Адекватное восприятие по мере поступления этой зашифровки. Для Кима это и стало тем самым толчком в открытии подпольных гонок.       Если переносить все те задумки на реалии произошедшего опыта и раскрутки, то можно смело заявить, что у Хонджуна всё получилось. И сразу всё пошло не так ускоренно, как и ожидалось, но друзья элитной начинки на то и друзья этой привилегированной прослойки из масс, которая лучше самых заядлых пиар-менеджеров сможет придать огласке твою выбранную направленность на оттяг новых ощущений под закрытой оболочкой.       Сейчас же под эту самую оболочку, которая на поверку оказалась довольно эластичной, затянуло немало крутых и безбашенных гонщиков, богатых сливок молодёжного неформата и просто любителей ночного образа жизни. У Кима этот опыт ознакомления со скоростной ездой пришёлся на ранние семнадцать. Набор навыков продолжительностью в пять лет и последующие заявления на закрытые подпольные гонки среди неразглашаемой пыли окраин, а затем уже устроенные по-аналогичному образцу своими руками и на своих условиях, придали Хонджуну огранку лидера. В ней не тесно, вовсе нет. В ней уже стало пустовато...       Пятница не жаловала себя с самого утра. Стабильно посещаемый университет, отчёт за предыдущие смены бара, разговор с отцом по поводу сопровождения его в увеселительном ключе для сына, а для самого отца – в сугубо деловом. Хонджун был бы и рад этому, однако, одно лишь сообщение от Ёсана, пришедшее почти под самый вечер, в корне поменяло структуру его дальнейшего распределения планов.       «Сегодня мы придём в бар с Сонхва. Он будет без Минки. Вам стоит, наконец, друг с другом поговорить, Джун. Увидимся...»       Это меняет в корне основу, подрывает свои же заповеди на отступление, замедляет пульс под короткие биения между долями секунд своего неверия. И ебучая ревность уже не становится приоритетом. Она как-то сама по себе изжила свою актуальность. Ким охарактеризует эту стадию довольно просто – потребность увидеть. И те два дня алкогольного залпа не дали никакой, даже шаткой, надежды на перетерпеть и примириться. Одно сообщение Кана – и всё полетело по ебеням. Собирай эти жалкие отрывки своих же слов о "вычеркнуть", сказанных горячо в пьяном бреду. Уже не так правдоподобно и не так эмоционально. Уже почти вытух тот самый запал. А новый, кажется, соберётся только этой ночью, когда острый взгляд и самая изящная манера поведения размажут тебя самого по голому обтоптанному полу своей поглотительной зависимостью ответного притяжения. У Хонджуна уже нет прав на заявление: «Ты будешь моим». Но в глубоко посаженном сознательном функционале эта фраза до сих пор вырезается по новому круговороту. Этот вечер будет определённо сложно-непредсказуем и обманчиво-длителен...