You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Пак собирается нарочито долго, но с каким-то похуизмом в целом. Пара сообщений от Сона летит уже в полчаса назад откинутый телефон, что достигает своей наивысшей точки игнорирования со стороны самого Сонхва. И это не так сложно, как кажется, когда твои мысли кашей варятся во включённом мелодичном рок-сопровождении, руки прикладываются к открытой и наливаемой по частоте вполне приличной алкогольной содержимости, а ноги стараются вместиться в те самые узкие джинсы, что были отложены со времён первых модельных потугов. И Пак влезает, и Пак вполне всем доволен, и Пак лишь играет своими до невозможности острыми скулами перед зеркалом, чтобы эффект наложения должного образа дал полное удовлетворение. Удовлетворение, от которого издохся бы сам Минки, будь он позади него сейчас на пару шагов от отражающегося света зеркала. Отражать сейчас что-то уместное в данном ключе бесполезно. Ухищрения по пустому, по одному чёткому отказу, по паре извинений после всё в той же манере лучшего. Хотя Сон не перестанет им являться в любом случае. И паршиво здесь будет только от этой сучьей правды. И Сонхва знает, и Сонхва это усвоил уже на протяжении тех лет знакомства с этим холодным умом и самой трепетно-несдержанной повадкой. От последнего уже издохнет, пожалуй, сам Пак. Но это совершенно не оговаривается в рамках откровений по тем же вечерам их недели наедине. Разговоры приурочиваются к незамысловатому, ласки к неозвученному, а истинные мысли к сокрытому.       Этот вечер снова напоминает то самое время, когда ты заморожен по его отсчёту. Нет ясности, нет уговора, нет чёткого запрета. Есть мотивы, есть желание, есть цель. И по данным пунктам у Сонхва всё достаточно прозрачно-тонко, атмосферно-колко и отстранённо-притягательно. И по самому последнему пункту, принадлежащему только Паку по безоговорочным лимитам, зависим Ким. И оба осведомлены об этом разве что в прямом выговоре на нескольких прерывных диалогах, нездоровых выяснениях и ссорах. Но последняя встреча, что состоялась наедине тем роковым утром, повернула в Паке иной щелчок на утрамбова́ние новоявленной мысли.       «Я вчера был счастлив. Такое бывает редко в последнее время... И у меня как-то с таким в жизни не подворачивалось встречаться... Добиваться тебя становиться труднее, но находиться рядом – легче. Спасибо тебе за ночь, Сонхва…»       В лице Хонджуна более нет преграды, которая бы не дала рассмотреть иную сторону его характера. Впервые Сонхва захотелось общения ради самого общения. Без вторых подтекстов или поверхностной компании. Впервые Сонхва захотелось сблизиться на том самом уровне доверительного контакта, под которым у Пака несколько лет ничего ровным счётом не выходило в его пусто-ждущей действительности. Ёсан стал первым в чистом списке этого листа. А дальше просто пусто... До момента появления в его жизни настойчивого парня с ярко-синими волосами и самым открытым взглядом в его сторону. И Пак здесь вполне может спиздануть пару раз о банальном «надоел» и о чём-то крайне схожем в этом смысле выражений. Но Кан замечает слишком ахуенно-точно каждую мелочь, каждую деталь и каждый взгляд. Считывает, как формулу, переводит в содержимые своих идей и выдаёт беспрекословные отчёты тебе же в лицо. Пак словесно подкован по матам, но не по части доводов "за себя". А Ёсан подкован по жизни. И где только эта самая сноровка была взята, самому Сонхва не поведано. Сухие высказывания мимо ушей про "папочек" и никакого дополнения. И Пак почему-то уверен, что Кан из тех самых людей, которые не станут говорить, когда того сами не захотят. И Сонхва прекрасно и по-болезненному схоже это может понять. Может. Поэтому с этим не лезет...

***

      Кан уже уверенно восседает на своём месте, Чхве уверенно за своей стойкой в привычную для него первую смену начинает свои незамысловатые ухищрения по части подготовки рабочей зоны, а Ким уверенно, как он на то может, подходит к ним двоим, затевая незамысловатую прелюдию на разговор.       – Многообещающей ночи, – немного пафосно, но вполне сносно для владельца данного бара. И Ёсан улыбается за долгое время их редкого общения со всей своей теплотой.       – И тебе, Джун, – летит уже от Кана следом, добавочно вторя кивком от Сана по ту сторону стойки.       – Ты сегодня один? – и вопрос ни разу не мимо.       И Ёсан ухмыляется на это достаточно осведомлённо. И все здесь собравшиеся вполне понимают, о чём данный вопрос косвенно даёт понять. Но молчание – это одна из привилегий ближнего. И этот ближний промолчит совершенно лаконично-нужно. Но добавит:       – Моя компания – весь твой бар, Джун. И в совсем недавнее ещё время мне этого вполне хватало для моей скромной персоны.       – Скромной? – и сказанного не расслышать под некой "опустительной грязью". Это было пущено вполне с безобидной интонацией и моралью. Но взгляд Кана резко преображается в твёрдость, а уголки губ опускаются. И Ким осознаёт осечку. – Извини. Лишнее.       – Ничего...       Чхве почему-то ощутимо понимает эту ноту приватности, что натягивается струной между расстоянием в пару шагов, и сам даёт данную дистанцию, ускользая от них под предлогом занятости в конце его стойки.       – Жалеешь? – Ёсан отчего-то ни разу не решался на это. На простое выяснение. Это несложно, вполне чётко структурировано, если судить по его прошлому опыту, и впервые немного неловко. И вот последнее становится проблемой. С Кимом их вовсе не хотелось наживать.       – О чём?       – Джун... – глазами яснее слов. Рука подпирает скулу, словно Кан просидел здесь уже в неизменной локации марева полумрака более четырёх часов. Эта проницательная нитка вытягивает абсолютно точно то нужное. Тебе не отвертеться. И Хонджун слегка улыбается этому. Ведь такого парня он ещё в своей жизни не встречал.       – Это глупо, Ёсан. Мы этого хотели.       – Мы? – странная подцепка под фразой.       – Да, Ёсан. Ты же не думал, что такое происходит только по единоличному желанию? – и предательство обмана подводит обоих. У Кана чётко бегут эти года перед своим календарём убогой жизни «до», а у Кима простреливает в это время в воспоминании каждый улучённый момент не в том месте и не с тем...       – Я о таком мало был осведомлён до знакомства с тобой, Джун, – эти три секунды даны на немое «спасибо». И Ким их принимает кивком.       – Я о таком не был в принципе осведомлён... – смех натянуто и фальшиво летит по полупустой атмосфере ещё незаполненного бара.       – Пробовал и не находил?       – Что-то в этом роде, – рука ведёт по волосам, и такой полунервный жест означает лишь одно: на этом пора заканчивать.       – Но в итоге нашёл, – прямой взгляд, – но оказался по другую сторону, – это финал выдержки их закрытого откровения. И финал приватности одновременно. Потому что на фоне заднего размытого фокуса Ким не может не заметить этой фигуры. И она принадлежит Паку...       – Ещё увидимся, Ёсан, приятной ночи, – гонщик испаряется за доли секунд, после которых голова Кана резко оборачивается, прописываясь аккурат в перетянутую чёрной кожей шею.       – Скучал без меня?..

***

      Спустя примерно час не было преград на прелюдию диалога в стиле «какое хуёвое совпадение, что нас кинули одновременно наши борцы за права доминирования». У Пака лились всё его негодование и частые матерные с тонкой сучьей ухмылкой и едва проскальзывающим однобоким взглядом в правых угол зала. И Кан вполне был осведомлён по этой части, но виду своего осведомления старался не подавать. Хотя умалчивать об этом далее уже смысла почти не имело. Народ насаждал в эту первую ночь гонок чуть более напористей, поэтому к середине их второго ряда шотов Пак изъявил желание пересесть к дальнему углу, у начинающихся вип-столиков.       – Ты на мне дыру должен протирать, Сонхва, раз скучал, а не на Джуне, – шутливый тон, пара градусов сверху и немного расплывчатая фокусировка, потому что в эту злополучную ночь не нужно держать свою "марку" перед Юнхо, так как последнего элемента не добавлено в перечень должных манер. И Кан отчего-то этому рад. И отчего-то подавлен одновременно.       – А на хуй твой не сходить, Ёсан, – прямой, но игривый взгляд, а затем продолжение фразы, – раз я скучал, – залп идёт по инерции, нежели по их траектории расчёта доз вливания. У Пака постоянная привычка "нагонять первее", оттого и вести себя чуть более вальяжней. Грубость за счёт расслабленного похуизма. Ёсан об этом знает не хуже его выученных коктейлей их любимейшим барменом.       – В иных обстоятельствах я бы обдумал это предложение, едкий ты сучёныш, – и обидное пущено совершенно безобидно. И шутка воспринялась обоюдно легко. Как и бывало у них раньше...       – Сонхва... – этот взгляд не предвещает чего-то такого же «без дублей». Он даёт концентрацию нового характерного утяжеления и подтекста «о серьёзном». Пак это своевременно улавливает, поэтому перекидывает ногу и снова опрокидывает шот.       – Валяй, блять.       – Правда во спасение разумна? – тяжёлый шлейф вопроса, не ожидаемого самим блондином. Что-то с началом «Ким» было куда более рассчитано и вполне подготовлено для своих же ушей. Однако, осечка вышла даже приятнее.       – Чего блять?       – Ты слышал вопрос, – и лёгкая ухмылка скрашивает эти до многоразового опробования изумительные губы. Но Сонхва об этом ничерта неизвестно. И о том, что эти разы перешли когда-то черту в стократ, – тоже.       – Она о тебе? – кивок идёт после двух секунд, а затем на третью вливается очередной по распланированному временем шот. – И дело здесь в твоём распрекрасном ухажёре и его знаниях под ноль.       – Я думаю, что Юнхо не поймёт, хотя это даже последовательно ожидаемо... – Ёсан ощущает эту дерьмовую раскладку. И всю её подноготную. И даже предугадывает тот самый взгляд, с которым сам Чон на него может посмотреть. И только с последнего у Кана начинается мелкая и холодная дрожь по всему телу.       – Я думаю, что он будет последним мудаком, если, блять, хоть слово тебе об этом скажет.       – Юнхо – не Минки, Сонхва, – Кан вперивает нечитаемый и острый взгляд наравне с таким же паковским. И оба начинают эту мнимую борьбу "за своё", когда по сути оба ничего до конца не осознают в личностных дебрях их грязевой стороны.       – Я их даже не сравнивал, Ёсан, – укол твёрдости и загорающегося распа́ла. Три показателя алкогольной дорожки напрочь улетучиваются, когда диалог резко принимает "накальное" ведение.       – Не сравнивал, Сонхва, но судишь по своему опыту, который в данной ситуации, прости, но бесполезен, – у Кана горят глаза новой опасной смешинкой, а у Пака – полным ахуеванием. Но не более. – Я не настолько смелый, как ты. И я всегда этому противился...       – Гонишь, блять.       – Ничуть, – тонкая линия обводки губ, выражающая ту самую улыбку «не для всех». Поразительно затягивает и поразительно настораживает. – У нас разная тяга к откровениям, Сонхва. И твоя – сильней, – ничего не дающая наводка, но вполне очевидное преимущество, о котором Пак не догадывается.       – Я типа, блять, давно уже не понимаю, что мне следует делать, Ёсан, – первое растерянное после такого стального корпуса напоказ. – А ты мне тут пиздишь, что я честен.       – Почти честен.       – Я о нём думаю, – выстрелом непреднамеренно. Слетело, как стопка шота по наклонной с двух пальцев. И Пак легко переводит дыхание и, наконец, свой самый смелый и прямой взгляд на то самое заядлое место его притяжения фокусировки.       – Я знаю... – у Кана немного дрожит правая рука, что обхватывает своё нетронутое пока стекло, наполненное жидкостью синеватых разводов.       – Тебя тянет рассказать правду, а меня тянет, блять, к Киму, – это невесёлое откровение рикошетит такой же полуулыбкой со стороны самого Ёсана. И оба чокаются совершенно случайно, притягивая две стопки. И оба смеются после односекундного дёргания кадыков, а затем шипения на едва различимой ноте звуков приглушённого рока и натяжного аккомпанемента надрывного хриплого вокала. У Пака уже кружит голову против часовой. А у Кана давит по вискам отчётливое решение, о котором он будет, возможно, сожалеть впервые в своей "холмисто-гористой" жизни...       – Я тебя больше не удерживаю, так что... – Ёсан подмигивает Паку, как в те самые ловкие моменты своего лучшего видения ситуаций, на которое он не учился с отличием, но натаскался с остервенением своих содранных колен. Держать марку было каждый раз непросто. Но сейчас это лишнее, а у Кана ебучий пост-синдром закрытия своей боли.       Сонхва вначале смотрит люто-жруще, затем опущено-ядовито и напоследок как-то затравленно-смиренно. И все инверсии этого взгляда строго выдерживаются Ёсаном и даже поглощаются навылет.       – У тебя есть шанс разобраться в себе, – это тихо летит по едва твёрдым слогам, а Пак только сильнее хмурится, всё так же поглядывая на возвышенную площадку.       – У меня пока получается только проёбываться, – осязаемая ирония после глотка финальной стопки.       – Это ли не повод начать мыслить иначе?       – Чёртов, блять, психолог, – последнее, что замечает Ёсан, – это самый настороженный взгляд, направленный в его сторону с высоты кимовского обзора, когда удаляющая от него паковская фигура в узких джинсах пропадает сквозь заполняющийся танцпол.       – Надеюсь, так будет лучше... – тихий шёпот на усвоение самому себе в пустое эхо. Его услышит только никому не замеченный Сан и кивнёт как-то знакомо-понятно...