You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Сонхва не рассчитывает на прежнее обожание и те мазохистские повадки за гранью исступлённого самоконтроля. Поднимаясь к Киму наверх по паре винтовых ступеней, Пак не рассчитывал ни на что конкретное, но мог предполагать, что его компанией точно не смогут пренебречь. А о большем пока думать не хотелось. Странное отключение аппарата под названием «мыслить рационально» в Сонхва играло замыкающей передачей. Ты подвязан на язык, как ты полагаешь, но рот едва шевелится, а ноги едва идут уверенной походкой, что претендует только на звание главного раздолбая ночи. И Паку так плевать, что подумает в эти секунды о нём Джун. Что подумает сам Сонхва – идёт на пьедестале мозгового штурма весомее и приоритетнее. Показаться в глазах Кима "не в том виде" вдруг остро становится важным к обратному. Пак собирает волю в ориентир «прямее, чем кривая извилистая» и плюхается рядом с ничего не успевшим сообразить Кимом. Хотя у последнего выражение его сосредоточенного лица за время приближения блондинистого террора старалось не меняться до уязвимой перемены в удивлении.       – Здороваться со мной ты не спешил, поэтому я явился сам, не благодари, – эта манера передавливать в пространстве своим весом слова выявляет в Паке лишь одну черту на подозрение – его волнение. И Джун об этом до сих пор не знает, но делает глубокий глоток, а затем кивает с улыбкой Сонхва.       – Я думал, что моё присутствие особо тебе не сдалось, – предложенная янтарная жидкость под кивок Пака перемещается в его слегка подрагивающую ладонь.       – Тогда не думай. Хуёвые выводы, – и заминка на два взгляда оборачивает их в одно внимание. Пак подмечает новую усталость в глазах напротив с долей тщательно скрываемого интереса, а Ким подмечает какую-то неопределённую эмоцию из разряда полудружеского флирта, который даже не скрывается.       – Почему один? – летит спустя пару секунд от гонщика, заполняя долгую паузу.       Пак сводит брови, немного заторможенно реагируя на простые фразы, подвисая на таком выученном профиле. Выученном и до стирания своих же глаз когда-то ненавистном. Время так тонко стирает эти линии, оно мажет по ним и тенью прокладывает иные контуры. Те становятся более расплывчатыми, оттого и менее чёткими в рамках своих же запретов и установок. Пак чертыхается сам про себя, а затем коротко отвечает:       – Мин занят. Я в его жизнь, не учитывающую меня, не лезу, – намеренно давая понять, что гложет именно уточнение между строк. Джун понятливо смотрит и более не поворачивает головы, стараясь фокусироваться на ракурсах полутрезвого заполнения бара.       – Ты останешься здесь? – голос садится от выпитого чуть слышно, но Ким старается не подавать виду, что вовсе не эта причина сейчас даёт слабину по его связкам. И присутствие такого развязно-природнившегося Пака вовсе не ключевая. И вовсе не она так саднит внутри по проходимости горького вкуса алкоголя с охлаждающим льдом.       Сонхва трезвеет даже как-то незапланированно, потому что вопрос вводит в тупик уже дважды, а голова не пытается помогать ему в этом. Ким делает этот неосознанный промах, когда поворачивается лицом к притихшей фигуре вполоборота на мягком диванчике. У обоих возникает ложное дежавю. И обманная плёнка отматывает для них то самое время, когда данный вопрос мог не подниматься, а быть должным на умолчание по обстоятельствам.       – Я имел в виду в Сеуле... – шёпот корёжит и добавляет какой-то лишней приватности. Её глотать уже больно, а обрывать как-то не хочется. Но Пак отмирает первым.       – Я уезжать и не планировал, – Пак выплёвывает эту фразу, как стук стекла о поверхность лакировки, а затем отводит руку от стакана. Ким понимает намёк, когда повторно наливает им обоим.       – Минки ещё долго учиться заграницей?       – Ты хочешь поговорить о нём? – раздражение немного слепое. Сонхва не понимает своей реакции и не контролирует выплески слетающих фраз время от времени. Джун на это так приятно улыбается краешком губ, что врезать ему хочется сразу после этого жеста почти без промедления.       – Не особо. Вижу, как и ты сам, – Ким насыщается и пересыщается этим полураздражённым видом Пака. И это самое банальное, до чего он хотел всю эту неделю дорваться. Не поможет никакая иная форма введения дозы этой сучьей повадки и самого пронзительного разреза глаз под углом немного вправо. Голова склонена случайно-идеально, а Джун и не подозревал, что пялиться так открыто всё ещё позволяется самим Сонхва вот уже на протяжении их более чем полугодового знакомства с единоличного отторжения к обоюдному притиранию.       – Настолько красив?       – Чертовски... – смех едва просачивается, а глоток его прячет, чтобы не выдать лёгкого смущения. – И ни разу не скромен.       – Тебе это и нравится во мне, – Пак мнёт слова в пластилиновую массу, которая отдаёт жёсткой и одновременно мягкой насыщенностью.       Оба умеют молчать без лишнего неудобства. Поразительно, как легко было этого достичь, просто перекрывая кислород друг другу все эти месяцы. А теперь перекрывать уже нечего, и договаривать ничего не нужно, и ожидать чего-то, кажется, теперь абсолютно бессмысленным...       Сонхва придвигается чуть ближе, и это даётся простым движением и ловкостью в полутьме, а у Кима подскакивает всё его нутро и делает кульбит незамысловатым вздрагиваем. Глаза направляются на руку, что кладётся на его собственную ладонь. И больше не происходит ровным счётом ничего. Только пальцы, так тонко-жарко перебирающие его холодные и разом прикованные к поверхности столика собственные. Хонджун не понимает этого жеста, но как-то понятливо старается не спугнуть момент «нужного» под знаком «решительного».       – Ёсан ставит на тебя, а я... – голос странно вибрирует, но Ким знает, о чём Пак так старается начать говорить. И здесь без откровений вполне можно обойтись, не применяя лишнюю нервозную пустословность или же вычурную обременительную исповедь на двух выдохах после «прости». – Я запутался, Джун... Я, блять, просто...       – У вас с ним что-то произошло?       – Ты пытаешься привязаться к нему, – рука напоследок сдавливает пальцы, которые не хочется отпускать. Пак признаётся в этом самому себе, а дальше делает то, что полагается. – А Мин между нами даже не стоял по сути... Блять, я просто сука...       Откидывание на липкую вдруг спинку, выдох тяжёлого заспиртованного воздуха и расфокусировка по траектории мимо суетящихся за пределами этой площадки.       – Но ты ставил именно его, Хва... – Ким делает глоток в два приёма, опуская локти на свои колени. Повисает пауза, застывает тонкой плёнкой их незаконченная откровенность, глаза стараются не соприкасаться, потому что они более всего сейчас и способны во всём разобраться.       – А теперь это не помогает. Ведь вот он – я, – руки раскидываются в позирующем жесте, – сижу здесь и не могу думать о том, чтобы просто перестать с тобой общаться... – глаза жрут по его профилю, что не сдвигается с траектории влево. Пак признаётся в своей слабости, ожидая, что ответная тут же падёт. Но Хонджун не шевелится, а просто доливает себе в стакан очередную порцию алкоголя, что так развязывает язык уже порядком захмелевшему Сонхва.       – Наше общение сложится неравным Сонхва, – Ким поворачивает голову и точно приписывает то самое «между», что собирается на радужке его влажного уже взгляда. Пак молча принимает эту простую и до боли понятную мысль. – Ведь так я не перестану надеяться на что-то.       Сонхва протягивает свой стакан, что заполняется содержимым за пару секунд, опрокидывает его в себя и встаёт. Едва шатко, немного уклоном вправо, опираясь непроизвольно рукой о кимовское плечо. Хонджун задирает свою голову к нему, встречаясь с подавленным взглядом под поволокой затуманенного. У обоих больше нет дополнительного, только истраченное. И улыбка Кима в конце короткого кивка Пака станет отчего-то непроизвольным толчком, а не стоп-барьером, о который можно поломаться и не выжить. Сонхва не понимает своих действий, но чётко предпринимает на их выполнение этот смелый шаг.       Губы мягко ложатся и не дают отказа. Это почти целомудренный, но ощутимо порывистый. И всё можно списать на помутнение и ненужное расстройство реалий, но сам Пак бы не стал этого делать, даже если бы захотел... Так было нужно или просто необходимо? Или это какая-то игривая травля, что вылезла под самый финальный аккорд тех же привычных нот надрывистого оттяга рока? Сонхва ощущает, как незафиксированная опора тела даёт слабину на заваливание в резко опомнившегося Кима. И разрыв их поцелуя даётся каким-то безжизненным. Оба смотрят друг на друга дико-растерянно и молча напирают давлением близости.       – Хва... – Хонджун удерживает их в подвешенном состоянии. Но эта перспектива переносного значения давно пролегла в их тандеме за счёт самого Пака. И больше говорить не о чем, когда срыв подводит окончательное уяснение. Ким давит руками на отстранение.       – Если ты забудешь об этом поцелуе уже на утро, значит, ничего не почувствовал... – Сонхва запомнил эти слова. Пропитал под спорной выдержкой и интерпретировал по-своему, но с тем же посылом.       Хонджун резко замер, когда голос Пака проговорил всё досконально верно. Так просто и понятно, так пьяно и немного вяло, так чувственно и знакомо. Лишних движений больше не последовало, тело перестало давить своим весом, и Сонхва как-то невероятно легко смог снова поднять себя в вертикаль. Ким не стал удерживать, это не являлось решающим. Пак не стал добивать, это не стало финальным...       Опустошающийся стакан, дрожащая ладонь и пара выдохов. Ким просидел остаток этой ночи примерно под равное распределение этих факторов между собой с промежутками в пару минут. Кан изредка подсчитывал уровень повтора алкогольного реагента и несмело отводил взгляд от точки своего пристального наблюдения за гонщиком вновь к барной стойке, за которой мельтешил слегка задумчивый Сан...

***

      Пак пролетел пулей, кинул громкое: «Разговоры, блять, это нихуя не моё!», и испарился за толпой, что теснилась ближе к выходу из бара. И Кан понятливо считал эту реплику за извинения скорого ухода по-английски.       Бармен смерил это удивлённо-немое выражение лица Ёсана, сменившееся на вновь обыденно-милое даже быстрее повтора его коктейля прямо в эту секунду, своим насмешливым взглядом.       – Это, я так полагаю, нормально?       – Если ты достаточно знаешь Сонхва, то да...       – Я за ним достаточно лишь наблюдаю, – кивок благодарности Кана на протягивание ему высокого стакана с трубочкой.       – Можно списать на одно и то же в данном случае. Я уже в этом успел натаскаться... Но как-то бесполезно.       Ёсан не понимает эту зародившуюся в нём с пары дней назад привычку к пустому расстройству и лишнему переживанию. Накрутка по всем фронтам и бессмысленная погоня в угоду лучшим качествам выявления характера. Кому это нужно? И станет ли хотя бы кому-то это нужным?       – Ты стараешься помочь, Ёсан.       Глаза отрываются от созерцания площадки Кима и бегло переводятся обратно на бармена. Чхве бесподобно ему улыбается, не прилагая никаких на то усилий, но взгляд немного меркнет на этом фоне и выдаёт свою личную проблему, которая зарыта не так глубоко, как хотелось бы.       – Но моей помощью стараются пренебрегать, – смешок и ответная улыбка, что получается менее яркой и более натянутой.       – Это ты так думаешь, – подмигивание без доли шалости и уход в конец стойки для повтора заказа трёх гонщиков.       Ёсан полагает, что вырулить что-то из его окончательно принятого решения не выйдет. И эта дрожь губит в нём эту решимость и не позволяет сосредоточиться на главном. А главное так просто-доступно пишет ему о том, что хотел бы сейчас оказаться рядом. У Кана непроизвольно натягиваются уголки губ, а глаза увлажняются, потому что не контролируют свою ебуче-неправильную сентиментальность. И откуда же ей было взяться после стольких лет отречения от свободы выбора...       Проблемы с отцом у Юнхо возникали всё чаще в последний недельный период. Ёсан слышал звонки на повышенном тоне, но не лез сам, ожидая, когда опустошённый после них Чон примкнёт своей макушкой к нему рядом и тяжело задышит, пару раз браня под нос свою родословную с причудами... Выходные пролетали, как один, объятия разрывались подолгу и странно "по-последнему". Ёсану становилось от этого паршивее некуда, но своё слово о «не вмешиваться в чужие устои» претило ему давать какие-либо советы. Кан просто ждал каждую пятницу, как заветное освобождение от реалий своего одиночества.       – Ёсан?       – М-м? – задумчивость на пару секунд и пустой взгляд после.       – Всё хорошо? – участливость не навязана, а тонко ощутима. Чхве протирает стойку, затем ловко перемешивает новый заказ, и всё так же не теряет внимания к одному уединившемуся Ёсану, что уже с полчаса подвисает на потухшем дисплее своего телефона.       – Противоречивый вопрос. Я не знаю, что на него ответить, – расслабленность от накатившегося эмоционального напряжения резко улетучивается, а Кан не замечает, как успевает захмелеть в приличной кондиции расплывчатого фокуса перед собой. Пара морганий, приобретённая вновь чёткость и приятная улыбка бармена.       – Попробуй начать с чего-нибудь.       – И тебе захочется выслушать?       – Да, – ямочка за секунду становится глубже, а затем исчезает. Сан присматривается к поведению Ёсана, подмечая стоп-алкогольную стадию. Пока что до неё остаётся пара лишних бокалов. Один вручается вновь, перехватываясь тонкими пальцами Кана.       – Мне придётся начинать с правды... – обрывистый выдох и перевод взгляда перед собой. – В любом случае.       Время близится к закрытию, когда подрагивающий голос за едва перекрывающимся фоном музыки произносит свой отрывистый монолог под ничего не говорящего в ответ бармена. И эта исповедь не становится одной из многих, которые удавалось услышать и переварить мимо ушей Сану. Эта история заседает в голове Чхве, подобно чему-то особенному и одновременно обыденному. Именно с таким тоном об этом произносил сам Ёсан. Не давал повода на жалость, не искал сочувствия или же принятия. Он нашёл слушателя, который помог ему просто выплеснуть эту правду наружу, а затем протянуть руку, которую тихонько смогли сжать...