You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Просыпаться с давящей болью по вискам – это терпимо. Хаос из волос, дерьмо во рту и едва ощутимое покалывание по пальцам ото сна. Пак поворачивается боком и благодарит всех ебучих шлюх с улиц, что Минки всё ещё не пришёл, чтобы узреть его помятую физиономию и учуять запах первой эмоциональной измены.       Пара долгих минут и пустое фокусирование в шкаф, стоящий напротив у самой стены. Пара минут на то, чтобы мысленно пролететь вниз со своих двадцати семи пунктов до земли и взобраться обратно, едва волоча ноги, пьяно и заторможенно соображая, где его ключ... Ебучая феноменальная память. Ебучее чувство позабытого, о котором ты почему-то вновь вспоминаешь. Особенно тогда, когда этого вроде бы не нужно делать.       Сонхва стягивает себя с кровати, перетягивает на себе полотенце и затягивает свою унылую надрывную ноту от безысходности, стоя под едва тёплой, но отрезвляющей душевой. Где-то доносится мелодия звонка, но её хуй услышишь с таким потугом на соображение какого-либо функционирования после тяжёлого пробуждения. И Пак действительно её не слышит, а когда выползает из душа и более оживлённо волочит ноги до своей спальни, то обнаруживает два пропущенных от Сона и одно его сообщение: «Доброе утро, моя прелесть. Скоро приеду».       – Хуеду... – привычное добавление слетает в пустоту испорченной автоматикой. – Вчера, блять, это нужно было...       И мысленный перебор вариантов исправления не помогает. У Сонхва перспектива остаётся той же – его двадцать седьмой этаж и двадцать семь отрицаний. А затем и двадцать семь причин вразумить себя перестать быть таким "засасывающим в дебри" дерьмом. Залом руки, прогибание спины и едва слышный хруст. Стоит не заправлять постель и снова поваляться до ближайших минут ожидания своего. И ведь Пак всегда так думал с того самого момента: «Я, блять, буду тебя ждать...»       Тогда улыбка была чуть нагловатой и смущённой, потому что невероятная нагота Сона, мельтешащая в паре метров от пристальных паковских глаз, сковывала отчего-то простотой утреннего откровения. У Сонхва таких ещё не было, а затем и не представилось...       Щелчок глухой, но отчётливый. Замирание резкое, но, как в первый раз, волнительное. И причина этого всковырнувшегося волнения совсем иная. И Пак о ней думает, как о насущной в данный момент. Но она отбрасывается так легко, как скомканное одеяло с его тела одной приятной рукой, которой это позволяется делать. И только ей. И только этими пальцами чуть выше по собирающей вибрации охлаждающейся коже. По тонкости рёбер справа и чуть выше, до самых ключиц.       – Прости, что вчера не приехал... – голос насаждается на твои перепонки и рвёт приятно-громко, хотя сказанное полушёпотом такого сделать не могло бы. Но Сонхва, как ошеломлённый идиот, старается не подать виду, что его снова забили в угол и не дают выкинуть манерную оплёвку незамысловатой ругани.       Минки прокладывает по бледной коже следы своего притязательного касания губами, ведёт выше, переходя на предоставленную всему его вниманию шею. Это делается со всей принятой между ними нежностью и с какой-то придерживаемой удавкой от срыва.       Сонхва понимает Сона и труднообъяснимо для себя отвечает ему. Пальцами в его донельзя бесячего цвета волосы. Но за этим уже стало так привычно наблюдать, и, кажется, не перестанет таковым являться. Нужно только не моргать между этими промежутками и думать, что так будет надолго. А потом тянуть на себя персиковый ворох спутанной в них ладонью и захватывать губами его губы, резко погружаясь с языком. Дорываться до глотков воздуха после двадцати секунд и расфокусированно метаться между двумя карими усыпителями. Минки иначе на него никогда в такие моменты не смотрит. И это представляется для Пака одной из тех двадцати семи причин на то, чтобы произнести следующее:       – Заслужи его...

***

      Уён "занимательно" старается занять своё время в эти обычно всегда одинаково проходящие выходные. Вся вечерняя пятница ушла на что-то из разряда «сегодня впервые без кутежа». День предстоящей субботы начинался точно так же. Погоня за отличительными знаками по учебе дала перебой: Чон тупо заебался околачиваться в некие "сверхурочные" часы и всё-таки дал пару преподавателям на новую «канцелярскую ручку» в коллекцию других «канцелярских ручек». Грызлось совсем недолго, а потом ещё меньше вспоминалось спустя два приличных незаёбанных дня без каких-либо пересдач. Время проводилось без пользы, но и без каких-либо существенных "пропинываний хуёв". Уён вертел в руках свой телефон, беспечно листая ленту, возвращался ко времени, продыхал, как мог, через свои ноздри сковывающий воздух и снова повторял эту незамысловатую функцию указательного пальца.       Голова активно старалась не думать о том, о чём запрещал ей её единоличный хозяин. Но с недавнего момента этой крашенной копне казалось, что силы на авторитет тратятся впустую, а самоволка – эффективное решение, чтобы задавать курс на ускоренное восприятие действий. Нужных действий.       «Ему нужно время... Или мне? И вообще, бля, что это значит?» – лёгкая отдушина и ни грамма лишних притязаний на «высоко-морально-тяжело-перевариваемое». У Уёна такой стадии не обнаружилось, но ясности от этого не прибавилось. Краткое пособие по Чхве Сану стоило перестать рассматривать, как единственно-необходимое. Слов не нашлось, а действий под ситуацию тем более. Твой жизненный опыт блёкл и беспечен, а грань открытого чувства тонка и слишком ядовито-облеплена. Не срослось по контрасту. А Уён не научился ещё по-взрослому и как нужно. Телефон летит мимо подушки, ровно попадая в стену с глухо-ощутимым ударом.       – Пиздец...

***

      – Пиздец... – летит от Юнхо, когда Ёсан слышит очередное сбрасывание звонка.       Эта тема не освещается. Она пролегает между ними каким-то стоп-фактором, за которым непонятно, когда начинать вести себя по-прежнему. Кан мягко ведёт по напряжённым плечам, стаскивая с того эту отстранённость и слепой гнев. Юнхо расслабляется с едва проступающей дрожью и переводит краски настроения в обратную сторону.       – Извини, отец, – и кивок настолько заученно-выработан, что за него становится уже противно. Ёсан заставляет себя вытравить эту цепляюще-ускальзывающую эмоцию каждый раз во время секунд, подобных этим.       – Ничего... – поцелуй в пережатые от проступающего гнева губы, которые тут же расслабленно поддаются на честную ласку Кана. И она всегда была в такие моменты честной.       – Ты никогда не спрашиваешь...       – ...ты расскажешь сам, когда будет время, – эта взрослая манера взгляда приковывает к себе вниманием на перевод из лёгких застоялой окиси. Чон застывает каждый раз и не отдаёт себе отчёта в этом, что секунды бегут с ошалелой скоростью мимо него, а он сам нахватывает только стоп-кадры этих грустных и одновременно тёплых глаз его парня. Его парня... Ну кто бы мог предположить – как пролётом в пустоту наглухо пропущенного вопроса. Юнхо порой думается, что задаваться им стоило намного раньше, а теперь уже нет нужды.       Это застывшее время выжигается очередным надрывом телефона Чона. Но на дисплее уже высвечивается более приятное взгляду имя. Это Уён.       – Бро, я знаю, что у тебя медовые выходные, – начало тараторится в динамике, как извинения за сорвавшийся второпях перепихон. Юнхо закатывает почти до упора глаза, а затем получает щекочущий и самый приятно-ощутимый в данную секунду смешок в шею.       – Ну и чего тогда звонишь мне, м?       – Ебать ты распетушился, я смотрю, – едва различимые ноты голоса Уёна всё же проскальзывают до слуха внимательного Кана, а тот, в свою очередь, начинает издавать ещё больше вибраций смеха на полутоне.       – Дошутишься – сброшу.       – Кого?       – Звонок, блять.       – Да погоди, я по делу, – судорожный выдох и заминка на три секунды.       – Ну?       – Ты там чё спешишь в коленно-локтевую? – у Ёсана начинаются немые всхлипы под донельзя раздражённое шиканье Юнхо, но руки Кана ещё более крепко обвиваются путами вокруг его тела, за что у того не возникает иного желания, как дослушать уёновские подъёбы и ещё вот так немного постоять.       – В наездную. Уён, говори уже, о чём хотел.       На том конце заминка скрашивается смехом, а затем лёгким одобрением шутки "в тему цветового спектра". Но Юнхо этот якобы комплимент от "чистого небесного" принимает мимо.       – Не против сегодня составить мне компанию в наш старый голубятник?       Юнхо приподнимает бровь в немой вопросе к Ёсану, тот донельзя внимательно перебирает каждый отзвук, издающийся из телефона Чона.       – Новых гостей одобряешь? – взгляд Юнхо на пару сантиметров вниз, к источнику замечания.       – Ты о своём принце? – Уён не скрывает эту улыбку, что выдаёт лучшую поддержку в знак удачи такого невероятного попадания по «своему» и «взаимному». – Бери с собой. Постараюсь не мешать вашим потираниям между делом.       – "Потираний" ты не узреешь.       – И жопы под огонь не подставлю, – это из разряда "усопших шуток" должно было себя проявить ещё хотя бы разок перед тем, как вновь услышать от Юнхо предупредительное нарекание.       – Уён!       – До вечера, бро! Пламенный Ёсану! – звонок обрывается, а Ёсан начинает заливисто смеяться несмотря на растерянно-задетый вид Юнхо...

***

      Под пристальный взгляд Юнхо накладывается слой нового, а затем крошит предыдущий. И всё это тонко различимо и едва заметно, но Кан это видит, когда старается лишний раз не доводить определённым контуром в руках чётких ретушей. За внешний вид ему спокойнее, когда у Чона не начинает дёргаться непроизвольно мышца верхнего века и губы не сокращаются до сжатой складки между ними. И к этому так привыкается, что иная форма такой выдержки под менее значимыми сигналами была бы пустой. Юнхо ревнует по-особенному и выдаёт это сокрыто-напоказ. Ловко, но неосознанно. И Ёсан улыбается ещё шире, когда забирается коленями на кровать и седлает ожидающего гонщика в его лучшей манере "ожидаемости".       – Я пытался не перебарщивать, Юн~и, не смотри так, – запоминать каждое, как должное уже не получается. Кан не показывает всего, что могло бы их сблизить ещё на некоторые доли откровений. Но горизонтальная поверхность – это не та перспектива, чтобы об этом грезить. И Ёсан это осознаёт. А для Юнхо такого понятия пока не существует. Оба молча наблюдают друг за другом в немом ослеплении и жадном поглощении.       – То, что ты у меня есть, – уже перебор, – крошить словами у простых начал никогда не выходило. Чон не имел такой подкованности, но иногда мог произносить то, что отзывалось не по разу после.       И сейчас Кан опускает свои плечи, зажимаясь в сплошное хрупкое по плечам Юнхо, и начинает как-то глубоко стараться дышать. Но сейчас не время... Ёсан готовится холостыми и пережимает свои связки до треска, чтобы не начать с поспешности.       – То, что ты так думаешь, мне льстит, но... – глаза посмотрят с той же затенённой грустью. И Юнхо стал всё чаще её замечать, но не подавать на то видимых знаков.       – Эй? Ты чего? – уголки губ ползут вверх, когда чувствуют это родное за себя беспокойство. Кан отрицательно мотает головой и не может сдержать ответную улыбку.       – Неделя была сложной, – добавочно после двухсекундного прямого по карим наблюдателям, – как и у тебя. Давай расслабимся и поговорим обо всём позже. Идёт?       – Позже я планировал с тобой "не разговаривать", а...       – Юнхо! – шуточное и слегка взбудораженное. Кан зарывается рукой в короткий затылок чёрной смоли и начинает по-привычному его перебирать. У Чона не остаётся иных вариантов, как поддаться его любимой ласке...       С Уёном они встречаются спустя час, который растягивается во все полтора, потому что кто, если не эта уложенная по привычке гелем голова, скажет, что прийти вовремя – это почти одно и то же с опоздать на "пару минут".       – Ёсан, берегись этого засранца, – летит едва слышно, после коротких объятий, Кану под всё тот же выжигающий прицел чуть правее.       – Руки не распускай, у тебя им применение сегодня найдётся, – вполне весёлая нота и повторное дружеское по плечу.       – Мои руки пока связаны... На неопределённый срок, – оба настороженных взгляда одновременно перелавливаются Уёном, и у того начинается непроизвольный смех. – Забейте лучше. Пошли отрываться!       – Вот это уже на тебя похоже... – растягивая по словам, добавляется ничего уже не услышавшему впереди Уёну. Ёсан эту реплику улавливает и берёт того за руку, переплетая их пальцы.       – Здесь можно, – приятной хрипотцой, которая взялась совершенно из неоткуда.       – Здесь нужно, – улыбка накладывается сама по себе и рикошетит на вновь повеселевшего Кана...