You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Замедлить время, оборвать тонкую грань по "тематике" и внедриться почти "своим". У Уёна неизменна одна локация перед стойкой и чуть фокусом влево на пару зажатых фигур в свете чуть ядрёнее кимовского барного. Уён привык к нему до протирания своих пальцев о стойку в жесте постукиваний. Но впереди сегодня значился совсем другой персонаж, о который он сам не станет вдохновлённо испускать последние глотки́ кислорода в полупьяном бреду. На это отведена роль иному...       – Шифроваться не нужно, расслабьтесь уже, – улыбка по краю, а глоток до капли после. Уён решительно хмелеет, чтобы скрасить то, о чём старательно подкладывает его мозг в систему перевариваний общих напряжёнок.       Юнхо выглядит по-прежнему серьёзно, осматриваясь уже в сотых раз вдоль и поперёк около крутящихся парней, а затем прикладывает на поясе Кана руку чуть плотней.       – Мы и не шифруемся, – самое твёрдое и решительное голосом ниже обыкновенного. Ёсан не акцентирует внимания на перемену, перехватывая удобной рукой пальцы Юнхо.       – Юн... не нужно, – знак в досягаемости их радиуса сближения, шёпотом на самое чувствительное место, промазывая с ухом. Юнхо на пару секунд замирает, переваривая доступную, но разом пролетевшую мимо него информацию.       – Не отлипнетесь, я вас кину, – полушуточный и едва стрельнувший по самому́. Уён бы не желал так попадать в масть, но его голос ведёт себя иначе на градусах выше сановского розлива. И как тому удаётся контролировать эту чёткую шкалу – вопрос спорно-говорящий. Уёну удавалось всё же жёстко набираться к концу смены злосчастного бармена.       – Думаю, мы тебя кинем первыми, Уён, – интрига на уровне блефа, но чёткость сказанного и в следующие секунды выполняемого от самого Кана.       Юнхо заторможенно пробирается вслед за ведущим его вглубь танцпола Ёсаном и вполне осознаёт, что ему сейчас предстоит пережить. Локация бара Кима как-то наслаивается на текущую и весьма обширную, повязает в свете неона и перелива оттенков роскошной упаковки под цветом той самой «голубой луны», отливается уже на рядом окружающих лицах, друг за другом сменяющихся в попытках улизнуть за шторки после вип-угла у самого коридора вглубь. Юнхо о том прямодоступном месте слышал от самого Уёна и по хитро-шальным глазам понимал, что информация шла по первоисточнику, а не слуху. Опробовано и зарекомендовано из личного опыта. Юнхо к такому не отнёсся. И желания подобного мотива как-то не имел...       – Ёсан~и... – не успевающая поступь, пара отдавленных ног кому-то случайно и захват в близко-дышащие загнанным зверем объятия.       – Тише... Просто потанцуй со мной здесь, – и такая интонация шёпота на губах тебя собьёт и втянет словно лёгкой дурью, которую ты понятия не имеешь, как успел вдохнуть. И Юнхо не понимает. И Юнхо выполняет эту просьбу Кана. И Юнхо снова пропадает под руками, что кладутся так по-собственнически на его оголённую шею.       Алкоголя почти нет, но по венам течёт то самое горячее, что заставляет немного плыть и поддаваться на лёгкие касания всё чаще и с безумной охотой большего... Ёсан умеет делать то, что называется никак иначе как похоть. Отбеленная версия, чище первородной и менее агрессивная по своей выдержке. Кан вовлекает в неё, не забывая натягивать удавку, которая вовсе не доставляет дискомфорта. Юнхо в ней прижился...       – Здесь ты ведёшь себя смелее, – Чон старается фокусироваться на чём-то помимо этого объятого беспросветной чернотой взгляда, потому что грань вседозволенности для этого продавливающего запала стёрлась почти сразу же при захвате двух рук на его шее. И дальше увязли оба, потому что в этой стянутой атмосфере тонут абсолютно все рядом мелькавшие и ускользавшие бесследно за десятками тел и мимо сотен. Запоминать кого-либо бессмысленно, улавливать чьи-либо посторонние мотивы вовсе безразлично. Но ощущения никого здесь ещё не подводили...       – Потому что можно... – на самое ухо, чтобы услышать, а затем провести по нему кончиком языка, пуская покалывающую дрожь по чоновским рукам, – и даже нужно.       У Юнхо нет на это возражений, нет чёткого аргумента, нет чего-либо вразумительно-говорящего последом. Молчание по губам скрашивается довольно красноречиво, улыбка мажет по ним и снова прихватывается нижняя для посасывания и лёгкого укуса. Кан напирает ответом, но не последним словом. Но звучит нота, что рвётся по глади ночного уединения в середине самого танцпола так легко и неожиданно:       – Ёсан? Ты ли это?...       И здесь Кан отсчитывает падение в реалии, о которых похоронена груда пыльных скелетов, один из которых вывалился случайно и совсем не к месту.       – Мы знакомы? – поворот резко-дёрганный. Чон рядом чуть заметно подбирается, улавливая то самое напряжение через дрогнувшую кожу.       Мужчина, не обделённый во виду солидностью и умением неприятно улыбаться, выглядит донельзя удивлённым. Мерзко-приятно удивлённым для самого Кана. Потому что Ёсан его, к огромному сожалению, помнит... Помнит и хорошо знает.       Две недели, пара встреч и закосы на фети́ш с грубостью. Высокая оплата и расход по разным путям, о которых Ёсан не ведал ничего. Но удирал с неприятным осадком.       – С молодыми теперь тоже выгодно? – деланная манера и резкое цоканье в оценку внешнего вида закипающего Юнхо. Ёсан начинает считать какие-то остаточные секунды до момента принятия данного. Тебе не уйти от того, что в тебя заложили. И эта истина прокисла трусостью, о которой ты только сейчас жалеешь, а обо всём остальном каяться выходит с опозданием.       – Ты ещё кто такой? – голос подаётся на низком тембре. Голос самого Юнхо.       – Юнхо, постой...       – ...Нет, бля, не постою, кто этот урод? – перекошенная линия губ и самая опасная стадия закипания изнутри по накальной. Ёсан фатально ловит флешбэки и умудряется при этом придерживать рукой позади себя Чона.       – Уж повежливее тебя, сопляк, – грубая ответная и проскакивающая навылет по стоп-крану Чона, который пытается подойти ближе, несмотря на сдерживаемый напор Ёсана.       – Юнхо, послушай, я те...       – Объяснит, малец, объяснит, – смех щекочет наждачной по стеклу и вырывает из тебя остатки здравого смысла, который с дрожью и до побеления своих пальцев старается удержать Кан. – Но за дополнительную плату, разумеется... Ну ты понял.       Рвётся старт и попытка жалкого оттяга по захвату левой руки. Ёсан не успевает, а Юнхо не медлит, врезая по морде этому субъекту нахального типажа и голоса с долей мудачьего начала. Кан рьяно пытается уже докричаться до разъярённого по всем шкалам Чона, когда толпа рядом взвизгивает и отстраняется по круговой. Кто-то зовёт охрану, и в эти отсчётные секунды Ёсан видит некий тонко-влажный надлом во взгляде, направленном уже на него. И этот взгляд принадлежит лучшему времени его оборванного промежутка.       – Юн...       – Не смей... Даже не смей, – эхом по залу громкого трека, растворённого в наглухо-отбитых перепонках. Удар вакуума по стенкам внутреннего состояния прорезает комканную фразу, что выплёвывается как-то остервенело и брезгливо.       И Кан, не говоря ни слова, провожает удаляющего с разбегу Чона мимо себя по направлению к выходу, у которого толпится вызванная охрана...       – Какая же ты сука... – поворот головы на окрашенное носовой кровью лицо мужчины.       – И ты всегда ей будешь, Ёсан... – приговорная ухмылка краем припухшей губы. – До встречи.       Кана передёргивает от отвращения. Ноги резко немеют, но отрываются на автомате от пола, унося в сторону барной стойки, где ахуевающий Уён не успевает сообразить, что только что произошло.       – Почему Юнхо смылся?..       Слёзы едва проступившие, горло едва надорванное, эмоции едва выкачанные.       – Потому что я шлюха, Уён... – это откровение крошит не кого-то, а тебя самого, рикошетит по слуху неприятной оплёвкой и пережирает всё изнутри по живому.       Уён лишь молча смотрит на Кана эти долгие три секунды, а затем произносит тихое и короткое:       – Пойдём отсюда...

***

      Чуть дальше парадного входа, между проблеском всего в два метра и немного спёртым воздухом по ощущениям. Освещение поганое, но это неважно в данную минуту. Ёсана мелко потряхивает, его куртка совсем лёгкая, а мысли далеко за пределами этого места. Они остались там, на протоптанном сотнями ног танцполе, в цветастом интерьере, между плотно трущимися телами с заторможенной координацией. И там осталось многое, почти всё. Всё, что имел Кан и к чему больше не притронется...       Уён смотрит задавленно, стараясь сливаться с тенью пошарканных видом стен, набирает повтором выученный номер, но не может услышать ответа.       – Он не возьмёт, Уён... – интонация забитая и твёрдость шаткая. И стараться держать себя здесь уже бесполезно и даже лишнее. Но ведь...       – Откуда ты зн...       – Я его знаю, – пауза с послесекундным дрожащим выдохом, – и мне этого достаточно.       Противопоставить совершенно нечего и, кажется, бессмысленно. Ведь Уён о таком не имеет представления. О том, что так знать кого-либо становится реальным, если дышать почти одинаково, а ступать чуть неуверенно, но вместе, пропадать по неизмеримому времени в своём, потому что вам обоим так хочется. И плевать на какие-то первостепенные обязательства сторонней жизни, когда её главные моменты отделены вакуумом и сверхчувствительной изолентой.       – Это уже в прошлом? – сказанное тихим голосом резануло оглушительным. Уёну резко стало не по себе, когда Кан поднял на него свой затравленный до красноты взгляд.       – Прошлое всегда со мной, Уён, – куда-то летевшее мимо промазало по слуху надрывом и осталось в весомом приоритете важности.       Чон подошёл чуть ближе, не зная, как этот бестолковый порыв сыграет на нём что-то полезное, но внутренняя терзаемая опухоль дала наводку о подобном жесте. Обнять, чтобы просто стало теплее, чуть менее паршиво и даже нейтрально. Обнять, чтобы не казалось, что ебучий мир повернулся вспять, а тебя забыли захватить на круговорот погоды не по расписанию. Обнять, чтобы продолжить чувствовать жизнь подкожными нервами по застеклённым лабиринтам и резаться об углы её резких толчков. Обнять, чтобы перенять это вместе.       – Оно тебя не определяет больше, – отстранение на пару сантиметров, прямым в глаза, что уже потеряли свой шарм, который был за пару часов до. Эти вытухшие, больные радужки смотрят едва сдержанно, но на деле готовы прорвать что-то весьма личное из своих тайников. Чон это даже чувствует, хотя подобного прежде никогда и ни у кого не замечал.       – Я понимаю, но... – Кан видит участность, но не видит в этом смысла для себя самого. Загонять этого юного парнишку, который так горит сокровенным первым и пусть даже провальным чувством, вовсе не хочется. Для Ёсана это обесценилось уже с раннего возраста, а попытка возродить что-то из правильного засела изначально так глубоко, что не выпихнуть вовне. Растворимость придёт чуть позже. Но, кажется, она более эффективна, чем вытравливание.       Руки отпустят, а тело резко ссутулится, показавших вдруг ничтожно малым. Ёсан обернётся напоследок, чтобы вывернуть из-за прохода, и с натянуто-дрожащей улыбкой добавит:       – Я не из мальчиков, которые хотели. Я из мальчиков, которым пришлось...       Силуэт скроется из виду за пару секунд, а Уён медленно осядет спиной на холодную опору, сжимая до побеления костяшек свой потухший телефон.       – Что же я натворил...       Последующие двадцать минут станут потраченными на бестолковые попытки связи с Юнхо, на несколько коротких сообщений в пустоту и беспомощного выдоха после затяга дурного дыма в лёгкие. Именно последнее станет сигналом на то, чтобы решиться набрать в эту паршиво-переломанную ночь тому самому человеку, о которого ты ломался сам, но так паршиво себя после этого не чувствовал... Иное восприятие и трактовка. Дрожащие пальцы и ни одного слова в голове. Навалившаяся псевдовина и дёрганная моторика с постукиванием по экрану. И способ только один – стать смелее и принять это.       «Из-за меня всё идёт под откос, Сан. Но я этого не хотел. Виноват ли я?»       Выговор на пару строчек, пропуском через себя и нетерпеливое ожидание ответа.       «Я ни в чём тебя не винил, Уён. Но мне кажется, что дело здесь не в этом».       Более осмысленное «не в нас» пролегло тенью, но осталось перевёрнутым под безопасный слой. Чхве почему-то сдержался и не смог себе этого объяснить.       Глаза перечитывают сановские строчки и не могут сфокусироваться после беглой дорожки. Пальцы нервно строчат, но затем стирают больше половины, оставляя одно единственное:       «Это касается моего друга».       «Если захочешь рассказать, то я выслушаю тебя, Уён».       «А если я захочу тебя увидеть?» Стук сердца пропахивается насквозь и закладывает этим шумом чоновские уши.       «То ты знаешь, как добраться до бара»...       Мысленный спуск по ступеням внутренних издержек давно выкинул тебя вперёд головой и дал напоследок пинка. У Уёна прозрачно-чисто чёрным по белому пролегла надежда во что-то лучшее, нежели в пару протоптанных жизнью глаз. В них более Чон не желал заглядывать. У каждого взгляда будет что-то больное и неприятное, у каждой истории будет что-то схожее с твоей, но ничто не сможет тебя добить, кроме одного. Кроме обыкновенной беспомощности, когда ты сам ничего не решаешь... И у Уёна эта непроходимая стадия пролегла теперь в основе его существования на безвременный промежуток. Нет отсчёта и нет перспектив. Но лишь одна последняя строчка вдруг подняла эту зажато-сгорбленную по стене фигуру и направила её к иному объекту расхождения путей от наполненного ночной и пустой жизнью клуба в место, что называют не иначе, как особенным...