You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Пальцы отчего-то сводит, когда привычные манёвры над смешиванием резкого и бурлящего у тебя в руках становятся механически-ватными. Сан старается не поглядывать на часы, а только это и выходит сейчас. Непривычное ощущение и пустота, исходящая с места Кана от его пристального внимания по выходным. Ни одного знакомого лица их компании, кроме восседающего на своём обычном месте Кима. Ночь бессвязная и монотонная, время медленное, но рвущееся. Зачем же так ждать?..       ...Зачем же так спешить? Уён ловит такси, не обращает внимания на водителя и дорогу, беспечно утопая под полуприкрытыми веками в лисьем образе, что является таким родным, но дистанционным. Как-то бестолково ползёт уголок губы, очерчивая неправильную улыбку, как-то намокают разом ресницы, отчётливо увлажняя сухость уставших глаз. Чон распахивает взгляд и фокусируется прямо, проходит около часа, пока он добирается до бара затерянных дорог и путанных улиц, показывая объезд через гоночную площадку. Под лёгкой кожанкой прожаривает, но на деле трясёт в конвульсиях мелкой и противной россыпью. Время припустило лихие два часа, а как это произошло – догадаться невозможно. Но бар закрыт...       Уёну хочется осесть дважды, прямо на пыли раскинутого стояночного места, где у вывески едва мигает красным и потухшим огнём. Задний ход привлекает внимание, а само тело вяло, но уверенно прошаркивается в сторону донельзя протоптанную и опробованную в такие часы как-то по-особенному важно. Чон это важное помнит до сих пор.       – Сан?.. – после добавочно несколько матерных, когда резкая перемена локации перед твоим носом тебя почти сбивает.       Глючит сразу, по-глупому и не так, как принято между ними. Уён тушуется не от вынужденной стычки и разом забившегося аромата усталости Чхве, а от собственного потрёпанного вида кутёжного отпрыска. Видеть себя не хотелось, а в глазах Сана приходится именно сейчас.       – Испугался?       – Да нет... Ты... – комкаются слова жёванной резиной, расползаются сточные мысли, словить хотя бы одну эту тварь. Уён дышит чаще, а Чхве переминается на месте, очевидно для самого себя повышая по нервозности пару делений. – Погоди... Ты...меня ждал? Бар ведь уже...       – Ты хотел меня увидеть, Уён, – просто и тихо. И секундная улыбка в просаженном освещении с левого угла оттеняется всё равно ярко. Для Чона она самая яркая. И Чхве должен бы об этом уже знать...       Руки опущены, рвётся их запрятать за спину, чтобы не дёргались измученными удавками, пережимая кулаки от напряжения. Сан замечает это и всё остальное, выветренное временем с получаса назад. Видеть многого не удаётся, но ощущать как-то интуитивно получается. Пальцы подтверждают догадку на три счёта, ведут размашисто по уголку глаза и закрепляются на щеке.       – Ты снова переволновался, – интонационно неправильно, осадочным "по-отцовски", ласкательно и невыносимо терпко по слуху.       Лови мотельную пыль, осевшую по твоим сдвинутым стенам, измятые простыни, промоченные телом, кислородный обмен, задушенный между вами. Кроши себя об это, припоминая, как ты оттягивал момент до последнего. Передай его сейчас ему, чтобы забрать обратно...       Уён так и поступает. Подрывается за секунду, вмазывается в немного ошеломлённого бармена и сковывается дрожью по его напряжённой спине.       – Не напоминай, пожалуйста...       – Извини.       Ответные объятия не менее мучительны. Для себя. Сан пробирается в Уёна своими пальцами, поглаживает открытую шею и прислоняется близко-недозволенно. Оба, кажется, теперь так считают, но в открытую боятся об этом произнести. Ведь так невероятно продышаться своим после столького времени, погрязнуть заново в псевдовероятности "напоследок". Как в первый – сравнение жалкое, как в последний – ебануто-сопливое, как в очередной – невероятно-ложное.       – Я хрень скажу, но...я скучал, – Уён зажмётся как-то крепче, когда прошепчет отрывочное. Чхве дрогнет. Предательски. И оба это ощутят, как немое «тоже».       – Нам пора, Уён, – подобравшийся голос и невольное отстранение. Под кожанкой снова паршиво холодит, а руки резко оказываются чужеродными.       – Куда?       – Ко мне...

***

      Квартира Чхве встречает неким присутствием третьих лиц, коих Уён не боялся здесь застать этой отступающей ночью. Но подкожное чувство и один забытый флакон женского стиля в прихожей почему-то отторгнул.       – Кроме нас здесь никого, Уён, не переживай, – бросок ключей, стаскивание двухсекундным рефлексом пальто, ожидание застрявшей в проёме дверей фигуры.       – Я знаю... Знаю, Сан, – дрожит мальчишеский голос, как в переломные года становления. Чон не узнаёт его, но глаза поднимаются уверенно на повторе своих слов. Чхве зачем-то кивает, немного отходя вглубь, на ходу расстёгивая свою форменную рубашку. Уён стоит по-прежнему, теперь уже не глядя на открытый силуэт заученной спины.       – Ты сегодня там будешь ночевать? – спокойный и размеренный тон, ни грамма неприятия, некая тонкая, непередаваемая усмешка. Чон слишком загружен мыслями, чтобы её разобрать, поэтому отвечать выходит скупо, а стягивать, наконец, с себя скрипучую кожанку неприятно.       – Мне выбирать в чужом доме не приходится...       Бармен не отвечает, лишь включает дополнительное освещение, чтобы не вырубать эту затаившуюся откровенность теней и голосов на пониженном. Уён произносит фразы в полголоса, а Сан от этого пропадает и немного тянется навстречу, чтобы расслышать. Но стоят ли слова сейчас главного?       – Могу уступить свою кровать. В гостиной – диван, – профессиональная чеканка не к месту. Сан не замечает вырвавшегося, пока Чон не поднимает на него свой влажный взгляд.       – Да мне всё равно, лишь бы... – нервный вздох и прикушенная губа. Чхве роется в шкафу, чтобы занять себя и не растягивать натянутое до предела. Уён прорвётся чуть позже. Сан это чувствует, но вынимает чистое полотенце, чтобы передать тому в дрожащие вновь руки.       – Решим это позже. Прими пока душ, а я после, – Чон мнёт края, продавливая подушечками пальцев, поворачивается после пяти секунд и наугад выходит из комнаты. Сан коротко усмехается вслед.       – Направо, вторая.       – Спасибо...       Уён пропадает недолго, затем лениво вытирается по заевшей моторике, вороша свои волосы уже в спальне, куда Чхве его посылает после скрипа двух ног по полу в приглушённом свете. Чон не задаётся лишним, присаживаясь на самый край всё ещё заправленной постели, и опускает свои руки со смято-влажным полотенцем.       – Уён?       – М-м... – Чхве заходит тихо. По-домашнему одетым. Таким, кому положено его видеть помимо уёновских истёртых глаз, что упираются сейчас только в помятую футболку размазанной серости.       – Что произошло сегодня ночью?       – Как видишь, пока ничего, – тяжёлое опрокидывание на кровать, рукой отбрасывая куда-то поверх разом бесячее махровое.       – Не закрывайся, Уён, – рядом продавливается ощутимое. Чон не поворачивает голову, чтобы не застать то, что точно сметёт к чертям остаточное контрольное в нём. Мысли сдвинутся с той траектории, откуда не положено, а навязанная слабость очухается и завяжется узлом у горла.       – Я позвал в тот клуб Юнхо...с Ёсаном, – боковым невидимым ощущается давление сановского внимания. Чону сейчас бы пальцами чуть левее и по лежащей на кровати ладони, что свободна расположена для захвата... Но это всё будет зря, потому что Уён совершенно забудет то, о чём придётся дальше выдыхать комкано и сбито. – Я не знал об этом... Не дум... – рука оттягивает спутанные клочки сырых волос назад, а Уён таким образом для чего-то по-бестолковому оттягивает данное ему время. – Ёсан когда-то...зарабатывал телом и... И наткнулся в клубе на бывшего мудака. Юнхо всё в общем...понял, – говорить о таком почему-то несложно, но спотыкаться речью у Чона получается само по себе. Выдохи вместе с этим выпускают то, что не оговаривается между строк. Это собственное переживание о случившемся.       Посмотри на него... Тянет простой ниткой и режется об край. Ты только не натягивай сильнее, чтобы не сорвалась. И Уён повинуется этому засевшему желанию внутри, но тут же об этом жалеет. Глаза Чхве полуприкрыты, а на губах таится затихшее дыхание сквозь малый промежуток. Чону кажется, что Сан его уже не слышит. Но разрушенная минутная тишина заставляет всполошиться Уёна, сосредоточенного на рассмотрении безупречности такого ранее неизвестного ему Чхве, раздавшимся спокойным тембром бармена:       – Ёсан мне говорил о себе, – резкое распахивание ресниц, за которыми ты встречаешь ту же пожирающую откровенность. Если бы его веки имели некую кристальную проницательность, то Сан непременно бы ей воспользовался, чтобы открыто не являться уличённым в интересе таких завораживающе-подавленных глаз в паре жалких сантиметров.       – О таком не со всеми делятся, – глухо осевшим ответом. Уён пропускает эту информацию через себя как-то не так, с долей сокрытого осадка, который не желает растворяться без «надумать лишнего».       – А я – не все.       Вот он – Чхве Сан, что так пристально смотрит на твоё открытое по эмоциям лицо и абсолютно точно заставляет поддаваться сейчас ответной прямотой и честностью. Чон так и не смог понять, как это работает с ним. Но этого никогда не удавалось избежать...       – Я знаю... – выдох совсем близко, придвижение смелое, а реакция своей глупости непредвиденная. Уён приподнимает свой вес и опирается локтем чуть удобнее, пока лежащий горизонталью Чхве за ним наблюдает. Молча и так же открыто.       Чон наклоняется медленно и едва касается кончиком своего носа сановского. Оба лгут, что не сопротивляются этому, оба задавленно продыхают, стараясь не сбивать равномерность грудного поднятия-опускания, оба не делают ничего лишнего... Уён позволяет себе только коротко наложиться по его губам отпечатком, напоминая самому о причастности к навязанному целомудрию, а затем усиленно отстраниться, добавив избитым шёпотом:       – Останься сегодня здесь. Просто рядом, – глаза почти не видят в этой ебучей раннеутренней темноте его реакции. Но почему-то Чон принимает шорох головы бармена за немое согласие и открыто для обоих облегчённо выдыхает, – спасибо...

***

Стреляй со спины И хорошенько прицелься. Убедись, что я мёртв. Пиф-паф... Я последую за тобой В могилу И у ворот Увижу мимолётное высказывание: «Судья будет судим, И все несчастные будут спасены...» (с) Dead Confederate – The Rat       Посмотрел назад – стреляй. Прошлое не даёт фору, когда спотыкаешься и рассеянно отползаешь в угол крысой. Не вспоминать. Не вспоминать. Не вспоминать...       Кан автоматически отпирает дверь, обволакиваясь предрассветом из неплотно задёрнутых штор, а затем замирает перед тумбой. Стачивались её опасные углы, сбрасывалось содержимое, едва не разрушая хрупкую стеклянную фигурку. Ёсан помнит это...       Руки остервенело проезжают по поверхности, разом скидывая всё. Треск раздаётся переливами в этой умершей тишине и всхлипах, чуть позже изъятых из самого себя. Кан падает на колени перед разворошённым и бесцельно пропадает взглядом пустых зрачков впереди. Точно так же смелась и его жизнь. Едва тени пролегли за ней, подползая с периферии, намазываясь по плечам и разворачивая тебя к ним лицом. Смотри...       Шутка избитой оплёвки: «Шлюхи не любят». Собственный смех, истерической давкой плюющийся из дрожащей груди. Текущая следом по привычной опробованной траектории солёная влага. Передержанная эмоциональная статика. Ёсану в ней более не удержаться.       Собственный подъём тела после получаса даётся расшатанной линией. Ноги заплетаются и направленно ведут в сторону спальни, а лицо по-прежнему кривит от переизбытка волновой боли. И здесь пахнет им. Пахнет обоими. Пахнет...       Срывается стоп-задержка посередине сжатой худощавости и перелетает через край заправленной постели. В сторону слетает всё бельё, с горячностью разрывается простынь, когда ослабленные руки стягивают её с перетянутого матраса. Дыхание выжигается изнутри, оседает забито-измученный крик и ноги более не удерживают снова... Кан падает прямо на разворошённую кровать и старается прийти в эмоциональную норму. «И не такое проходили», – отлетает от стены и пронизывается в твои оглушённые перепонки. Кану мерещится знакомая фигура со спутанными угольными волосами и рассечённой губой, с высушенными худобой скулами и невероятно спокойным лицом. Кану мерещится он сам...       – Тогда терять было нечего, – самому себе вымученным хриплым голосом. Сухость в глазах уже не мешает, подавленность в грудном отделе не переламывает кислородные подачи, руки не горят от лёгких порезов стекла. – Как и сейчас...       Мальчик из угла улыбнётся этому тонко-натянуто и исчезнет. Ёсан провалится в сон, в котором ему не будет видеться ничего, кроме магистральных огней и бесконечной полосы перед его босыми...

***

      Весь остаток дня был пролит в беспечность, разбавлен редкими выползаниями из кровати и пристальным взглядом по распестрённой шее. Весь день был пущен на двоих, которые подкожно никакого подвоха не ощущали. Но один из них всё же его ждал... И под наступающий вечер субботы яростно предвидел уход Сона.       – Чего не собираешь надушенные манатки?       – А должен? – насмешливое летит со стороны душевой, куда Минки направился только что.       – Вчера, блять, вот должен был, – растрёпанность напополам с раздражённостью. Этот эффект слишком поразителен в этом ракурсе.       – Моя прел...       – Забей, – резкое откидывание на подушку, которая пропахла обоими.       – Я никуда сегодня не уйду, Сонхва, – разворот обратно на сто восемьдесят, острым взглядом поверх и отчётливым проступающим раздражением. Пак понимает, что перегибать далее не стоит.       Это уничтожает волю, поддаётся в завёрнутой бумаге с подписью «только его» и «только так». Сонхва на это смотрит уже по-другому. Как-то отстранённо. Без трепета юношеского ума. Внутренне "переламывает кости" вроде всё так же, а вот срастаются они уже после неправильно... И Пак это тоже заметил.       – Что ты им говоришь, когда уходишь? – «не начинать, когда не стоило» у Сонхва уже в намётках. Ответ вроде известен, перспективы опробованы, а точнее захоронены наглухо. Но ты иные не воспринимаешь. Только правдивые. И только свои.       – М-м?       – Мин...       – Ты знаешь, что я отвечу, Сонхва, а затем – что предложу. И ты ответишь то же самое, что и неделю назад. Начнём это? – полотенце в руках пережимается на плече, а сам Сон пережимает этим аргументом самого Пака.       – Да нахуй блять... – срывом куда-то в сторону, облокачиванием о твёрдое у изголовья и мимо пущенным матом.       – Хва... – рука отбрасывает на край поверхности мешающее, Сон приближается на пару шагов около кровати и начинает прямо смотреть на избегающего этого жрущего взгляда Сонхва. – Я готов на многое ради тебя, – колено промнётся около скрещенных ног Пака поверх одеяла. Силуэт надавит тенью. – Но мне порой кажется, что тебе самому этого не нужно... – Минки заставит обратить на себя два паковских фокуса, что будут на грани какого-то очередного выпада. Это будет в них читаться, но так и не станет высказанным. Ладонью по высветленным волосам, губами по сбритому виску, шёпотом на самое ухо пролетит и застрянет в обоих.       – Мне нужно, чтобы ты считал меня своим, – эти слова мажутся по губам, когда Сонхва поворачивает к Сону голову чуть выше, чтобы дотянуться до желаемого. Чтобы понять и себя, и его. Чтобы объяснить это чёртово неправильное распределение их замкнутого пакета отношений. И ведь Пак знает, что им обоим это осточертело, но для Минки слово семейного статуса всё же горит в приоритете. А Сонхва этот статус потянет с собой. На уличное дно...       – Я давно так считаю, моя прелесть, – губы размыкают этим поцелуй. Сон мягко ведёт по щеке и чуть ниже, по остроте скулы, прихватывая напоследок немного паковской бледности своим дыханием. – Но тебе и этого недостаточно.       Уход резким поднятием, напряжёнными руками вдоль шеи. Пак пропадает по постели, обратно заворачивая себя в кокон. Спустя две минуты слышится отдалённый шум воды. И Сонхва незаметно для себя пропадает в нём и в полудрёме следом...