You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Растворяется в нирване остаточная удушливость, обволакивает тело и не даёт ещё пошевелиться. Слишком жарко и тесно, слишком приятно и одновременно катастрофически неудобно, слишком по-соновски... Пак раздирает ресницы со второй попытки, с третьей пытается сфокусироваться расплывчатым ракурсом в чужой подбородок, на четвёртую осознать, что заключён в тиски, которые двойственны по своей натуре. И сейчас от них избавляться вроде не хочется, а вроде уже жмёт неистово и затекает шея.       – Мин... – ответа не следует, как и предполагалось. Октава берётся чуть выше. – Мин, блять...       – М-м...       – Пусти, мне дышать нечем, – хочется с раздражением, но выходит как-то мягко-нейтрально. И Сонхва вполне об этом догадывается, потому что сучья улыбка Сона ползёт вслед за этим недовозмущением паковского характера.       – А мне невероятно удобно, ты бы знал, моя прел...       – Хуелесть...       – Ну это у тебя чуть ниже тоже имеется, – глаза раскрываются в ленивом жесте, впериваясь с некой сонной нежностью и заторможенной раскладкой речи. – Проверить?       – Ахуевать с утра команды не было, Мин, – Пак немного стаскивается ниже по оголённой груди и начинает дышать разбивочно-быстро и тахикардично высчитывать уровень своего утреннего возбуждения. Такое не ново и не старо, но отчего-то в это утро не к месту очевидно-своевременно.       – Мне нравится, когда ты так реагируешь. Так ты со мной честен...       И предполагать уже не нужно. Выметать остроту слов не требуется. Что-либо говорить после – тоже... Сонхва перебирает ладонью незамысловатую траекторию по телу, чувствуя «своё» своим, но уже с иной характеристикой. Это не объяснить пока себе, так же как и не объяснить Сону. А что-либо решать в данную секунду и вовсе бессмысленно. Лучшее – здесь. Так почему же перебежка внутренней твари так спешит рвать с места?       Руки отпускают в нужно-ненужный момент, и Сонхва отстраняется сам, придвигаясь у стены. Душнота резко рассеивается и кажется, что пара нулевых делений пролегает следом в прикосновениях по плечу, что так бережно прокладывается соновскими пальцами. И это невыносимо и приятно, это до дрожи тебя когда-то измельчало, а затем выжигало по воспоминаниям остаточной раскадровкой.       – Помнишь, да?..       У Минки потрясающе подобранный стержневой тембр, от которого Пак, если не издохся в первые странные минутные "свиданий" после его "кафешных" смен, то точно пересмотрел данную особенность уже после. А там недалеко заелась эта слабость, которую подавлять выходило с осложнениями. И Пак бы соврал, если бы сказал, что старался это делать...       Первое утро и первые прикосновения по-иному. И Сонхва тогда мог с душой распиздеться про ебучих бабочек, о которых не имел ни малейшего понятия, о сраном чувстве "подкожного трепета" и вероятном отторжении другого соответствия данной идиллии. Никто не смел в те минуты отобрать это последнее.       – Ты потом съебался на год... О таком не забудешь, – добавляется со скрытой нервной ностальгией.       – Сейчас это будет уже по-другому, – куда-то вниз прошепченное по разом покрывшейся мурашками паковской коже. И у обоих – секундный таймер на умолчание.       – Знаю, блять...       – У тебя всё ещё есть выбор, Хва... Даже если ты думаешь иначе, – Сон не давит этим, а лишь наталкивает весомой хваткой под руку. И от этого становится дискомфортнее в стократ. А Пак терпеливо наматывается на эту опробованную методику вновь и вновь.       – У меня там ничего нет. Я буду чужим, понимаешь, блять?       – А здесь что? – взгляд упирается с немыслимой и самоутверждённой заранее правотой. У Минки иначе не выходит. И это, пожалуй, первый из невидимых недостатков Сона, о котором только и знает сам Пак.       – А здесь буду натаскиваться блядского опыта!       – Сонх...       – Да заебал, Мин! Не моя это проблема, что ты такой правильный! – соскакивание резкое и немыслимо импульсивное. Ярая жестикуляция и горящие зарождающимся переломом глаза. Глаза, что почти выдерживают...       Минки не произносит больше ни слова в ответ. Паруминутный сбор с лаконичностью бесящей породы, несколько прямых взглядов на вышагивающего в нервной дрожи Сонхва и сказанное уверенно и немного мягко напоследок:       – Поговорим об этом завтра, я сегодня не вернусь, Хва... – в проёме межспального пространства, полуоборотом с напряжённой в руках сумкой.       – Ну и пиздуй... – летит спустя пять секунд после хлопка входной. Летит тихим истеричным шёпотом, а затем подрывается в хаотичный выплеск накопившегося. И глаза, что почти выдерживали, наконец, показывают свою слабость...

***

      О таком Уён не мечтал. И думать как-то не приходилось, а в мозговой подкорке не выносилось на первый план рассуждений взрослого бытия и соизмеримых ожиданий действительности. О людях нужных, о людях привычных, о людях чужих... Обо всём и сразу не предполагалось вносить своих раздумий куда-то чуть крепче периферийности случайного путника. И позже Чон о таком забывал по обыкновению. А зачем хранить?..       С этим поздним утром впервые захотелось поступить именно так. Так, не иначе. И пусть это покажется юношеским бредом, завёрнутым в дешёвую дорожную пыль у какого-нибудь мотеля на ночь. Многие путались мыслями о таком, когда переоценивали вероятность одной ночи на десятки последующих. А некоторые и не путались вовсе... Такие, возможно, как Ёсан. О нём почему-то Уён вспоминает абсолютно случайно и даже не вовремя, обещая самому себе позже написать Юнхо...       Сейчас складывается впечатление, что правильное наступает как раз вовремя, когда Чон поворачивается боком ко всё ещё спящему Сану, у которого рука под подушкой, вероятно, уже затекла, усиленно пережимаясь под давлением. Но Уён лишь смотрит на Чхве и не предпринимает никаких попыток на касание. А так хочется...       – Не мой... – шёпотом под разрыв. Взглядом по спокойно-застывшему лицу. И одной рукой всё-таки по пальцам около-близко расположенной руки.       Бармен лежит к нему боком и не меняет сонной позы в течении этих двадцати быстро-летящих минут ни разу. Уён благодарен тому за его глубокое размеренное дыхание. Благодарен за открывшееся утро под значением «запомнить». Благодарен сейчас за многое...       Тишину нарушает резкое однотонно-жужжащее функционирование ожившего телефона где-то по постели. Уён вспоминает о том, что накануне даже не предупредил никого дома, что ночевать не вернётся. Теперь же поздно о таком сообщать, разве что написав пару строк о скором приезде через час-два. Вслед прилетит нейтральное и немного недовольное, но в целом уже привычное. Чон знает, что отец, по крайней мере, тему ночных гулянок по частоте прежнего разгильдяйства не рассматривал, как что-то серьёзное и требующее ограничений. «Повзрослеется – перебесится», – этот разряд был оптимально подобран, в котором Уён прозябал довольно долгое время. Время, которое не пересекалось с лисьим взглядом по вечерам пятниц и суббот с одиннадцати и до предутреннего полчетвёртого. Заучено мимоходом и погребено навечно. Глупое сравнение, но улыбка тянется всё шире, а покрывало сползает к самому торсу, более не требующее к себе внимания.       – Доброе... – сухим ото сна голосом, от которого хочется погрязнуть под самой кроватью, чтобы не быть таким поймано-зависшим. Три секунды проносятся быстрее щелчка перед уёновским носом. – Всё ещё спишь? – вырезать бы эти донельзя ахуительные ямочки, чтобы более о них никто не имел понятия. Чон вот хотел бы так...       – Доброе...Сан, – зачем шёпотом, Уён не ответит. Но реакцию Чхве всё равно до конца не поймёт.       Бармен улыбнётся ещё шире, а затем странно замрёт. Тактильно ощущать эту близость пока невозможно, рук не переплетено. Эмоционально передавать сигналы рискованно и нелепо, ведь Сан полагает, что Уён всё переврёт у себя же в спутанной волосами голове. Иного не остаётся, как визуально замерять переходы удивительного смущения, которого у Чона в эти минуты хоть отбавляй.       – Как спалось? – дважды загнать, чтобы этим наслаждаться. Сан донельзя начинает покрываться этим липко-незримым чувством «ввести в затруднительное положение». И это работает сейчас разом на обоих.       – Лучше, чем обычно, – уже на нейтральном, но подтекстово-говорящем.       – Мне тоже, – взгляд привычно-спокойный, в котором ничего не прочтёшь заранее. Уён напрягается, переосмысляя только что сказанное Чхве.       – Сан?       – Отвык в одиночестве... Прости, – добавляется следом, когда Чон отводит глаза в сторону.       – Понятно...       – Не совсем, Уён. Я знаю, что ты по этому поводу думаешь, – рука кладётся под голову, а взгляд устремляется в потолок, как в единственно бессмысленный сейчас объект. Остальное им переполнено до краёв, да так, что не расплескай важного между наслоенным по нему.       – Просвети, – линия тонкого ломается о натянутое. И всё таинство этого зарождающегося дня о неё перетирается и уплотнённо начинает давить. И оба это чувствуют, и обоим от этого немного жаль...       – Поделённое надвое цельным уже не станет. Ты привыкнешь к этому, но не сразу, – очередная завуалированность не раздражает слух, а оседает в нём неким сигналом на ответную.       – Мне кажется, что я и цельным ещё ни разу не был... – односекундным и каким-то своим взглядом на бармена, а затем снова в противоположную сторону. Сан этого, кажется, не успевает заметить.       – Успеется, – эта манера отдачи "возрастного промежутка" между ними накреняет их ползущую беседу в закрытие до конечной. И Уёну не кажется, что Чхве такой сам по себе. Уёну кажется, что тот себя в этом вынуждает...       – ...потому что делить оказалось нечего, – Чон не выдерживает, когда пропахивает этой фразой последующий тяжёлый взгляд от Сана. Бармен не произносит ни слова, но не спешит разрывать этого контакта. Оба сканируются как-то по-своему. У Уёна не выдерживается первым.       – Мне пора... Дома потеряли, на удивление, – нитка оборвалась, стягивать нечего.       Сан кивает и ничего не произносит. Чон мнётся по постели, но через пять секунд всё же вылезает. Оголённая спина напрягается, по ней чертить линии по пересечению сплошных нервных и огибать каждый неровный участок, скользя пальцами вдоль позвонков и ниже... И про «ниже» думать совершенно не следует, но мысль-пуля, а взгляд-прицел... Чхве лишь спасает то, что Уён о таком не догадывается.       – Твои вещи...       – Я найду, не переживай. И...дверь тоже захлопну перед уходом, – Чон не решается обернутся в проходе, не решается сказать чего-либо "тёплого" напоследок, не решается увидеть хотя бы ещё раз утреннего Чхве Сана в их общей ночной постели. Постели, что в этот раз оказалась роднее...       – До встречи, Уён... – эхо-отскоком из своей груди, в которой лишь сердце-предатель сбилось с привычного ритма перед глухим звуком из прихожей спустя каких-то жалких семь минут. Семь упущенных минут...

***

      Твой очередной выход ознаменуется не иначе как повтором по опасной грани недомолвок и пустой изощрённой словесности. И Пак поступать так вовсе не желает. Но одиночная четырёхстенная камера, пропахшая уже "от" и "до" Соном, вынуждает оторвать свою нервно-сидячую задницу и пустить её в расход танцпола под угаром пьяного сопровождения клеток. В этом раскладе списка напрягает лишь один пункт – не выходящий на связь Кан. Но, вероятно, это мелочи, если обычно его присутствие в кимовском баре почти не оговаривается. Сонхва бросает это пропащее дело «дозвониться» и собирает иное «пропащее» в обтягивающую оболочку кожи и денима. Ракурсы подобраны, тени наложены в нужных местах, акценты доведены до совершенства. Кажется, Пак имеет только эту ебучую способность – создавать видимость безупречности, но не проявлять её на самом деле. На поверхность выворачивается иная форма, о которую проще сломаться, чем подстроиться... И Сонхва сам не так давно смог это осознать. Ирония вшивая, а правда скупая и ненужная...       Приход после гонок, вливание в приглушённую атмосферу, плавной траекторией до стойки, взглядом промазывая каждый уголок верхней площадки. Ким здесь. Почему это оказывается значимее, чем ожидалось, Пак не ответит, а пошлёт незамысловато нахуй, опережая двоих гонщиков перед самым носом у Чхве.       – Двойной, как обычно, а потом повторить, – улыбка слишком натянута, но Сан не зацикливает на этом своего внимания, фирменно приветствуя, но "для своих". – А где мой постоянный психолог?       – Ёсан? – ямочки пролегают чуть глубже, а затем глаза как-то странно выдают инверсию этой приятной улыбки. – Поговори об этом лучше с Хонджуном. Он тоже в курсе...       – О чём, блять? Что мы с Ёсаном бухаем каждые выходные вместе, а вот сегодня не сложилось?       – Сонхва, – чуть жёстче, но придерживая профессиональную дистанцию. Взгляд переполнен, а пауза тянется. И Пак понимает, что от Сана более ничего не добиться, а своё сучье поведение лучше попридержать, потому что в этой сложившейся ситуации неправ именно он сам. Голова оборачивается ровным выхватом фокуса на синий андеркат, а затем обратно.       – Ладно, блять... Сам, так сам, – шот проливается внутрь одним залпом, а второй через три секунды следом. И в голове уже не шумит разъярённая ипостась своего начала твари. Она притихла, а нервы подвязали узлы, чтобы не сорваться. И ведь главное здесь не вопрос пропажи, а вопрос касательно этого самого вопроса. Ему...       А в ногах прежняя опорная сила, походка заученной стати и немного блеска во взгляде. И всё это лишнее, и всё это уже падало в его в глазах, так зачем же снова? И Пак не знает этого ответа. Не знает, зачем пустой эффект "на камеру" вдруг стал так важен. Не знает, почему у Кима такой всеобъемлющий режим исковерканной добродетели ещё не поломался окончательно. Сонхва так многого в этот ебучий момент не знает...       Хонджун его замечает поздно, но реагирует вполне сдержанно. И нет прежней натянутости, что добавилась с его последним уходом из бара с неделю назад. Сонхва бы это заметил сразу. А блефовать у Кима не особо получалось. Уже отошло или приелось? Пак за последний пункт готов положить остаточное самомнение и утопиться в тройной подаче крепости, если это окажется хоть на секунду приближённым к невъебической правде. Об этом странно признаться самому себе, а вот Ким о таком, пожалуй, даже бы и не предположил...       – Доброй ночи, Хва, – и ласкательно по слуху лишь "на слух". Но в действительности нейтрально и просто. В контексте "по-дружески", но сухо-морально.       – Ага, и тебе, – продавливание рядом, но без касания. Взглядом на него с долей сильной маскировки интереса. Интереса за прошедшее. Ожидание своей на это реакции Пак предвидел, как и полагал. Это стало неловким, но более честным. И лучше уж так, а не иначе...       – Я удивлён, – мимолётная улыбка, что едва себя проявляет в этом свете, – но догадываюсь, почему ты здесь, – стакан в руке уверенно сжимается, а дальше подносится к приоткрытым губам.       – И почему же? – игра без шансов. И король без короны. Пак осознаёт это, но язык проворачивает эту манеру сам.       – Ты и вправду ничего не знаешь...       – А что именно, блять, должен? – это заставляет трещать те самые хитропрокрученные узлы, которые должны были выдержать любое давление. Но давление кимовской паузы далеко плевало до этого контроля.       – Ёсан расстался с Юнхо, – глазами по паковским и передержкой чуть ниже, по линии натянутой кожаной ленты на его шее. Оба, не сговариваясь, делают глоток содержимого на кимовском столике.       – Из-за чего?       – Из-за прошлого, о котором ты, по-видимому, тоже немногое знаешь, – серьёзный взгляд и напылённая недоговорённость, с которой Пака подрывает с места.       – А ты дохуя, я посмотрю! – и узлы уже оборвались, и манерность укатила восвояси, и дрожащая потерянность во взгляде стала донельзя правильной.       – Сонхва...       – Адрес, блять, скажи.       – Ёсана?       – Ну а кого ещё? – и это совершенно необъяснимо, что гложет намного сильнее. Сильнее, чем последующее вырвавшееся из паковского рта, – не я к нему ебаться ездил...       Ким на эту реплику лишь прожигает Пака пятисекундным нечитаемым и молча набирает что-то в своём телефоне.       – Машина будет ждать у входа... – бесцветное озвучивание, громкое откидывание и ни одного взгляда после.       – Джун, я...       – Просто поезжай к нему, – надежда крошится по краям, а края изрезаны стеклом. И нет чёткого, всё ничтожно-опущенное или же ложное. И от этого становится даже легче. У каждого своя иллюзия. И ломать её каждому самостоятельно, пока не надоест прозябать в ней. Ким решается на последнее именно в этот самый момент, когда фигура в чёрной кожанке и узких джинсах покидает этот бар...