You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Докатиться до обозначенного красным – довольно просто. Незаметная траектория проложена под твоими ногами, свисает тяжестью по плечам решимость выбора, и ты его не делаешь, а вмазываешься по прямой и с разбегу. И именно так поступил Пак, оказавшись напротив "посаженной" в глазах фигуры. Бликом былого сравнения с тонкой харизмой и невероятной способностью к нужному слову. У Кана теперь не наблюдается ни того, ни другого. Измазанный холодным прикосновением по груди, объятый в знакомый паковский парфюм, зажатый в слабо-нервные тиски Ёсан не понимал, что происходит, в течении десяти секунд. Сонхва отступает на шаг, по-прежнему не отпуская рук от разом осевших плеч. Кажется, что испаряться так просто невозможно, но у Кана этот эффект выходит с преувеличением.       – Ты чего здесь?..       – Какого хуя ты мне не написал? Ёсан...       – Оно того не стоило. Я бы сам...       – Да я, блять, вижу, как ты тут "сам"! – выдохами раскручиваются внутренние спутанные узлы. Насыщается "трезвостью" мозговая корка, в глазах уже не пляшут демонические пустые эмоции. Пак замечает эту слабость, о которой прежде ничего не знал. Он видит перед собой иного Кана Ёсана, который в ранее известных ему обстоятельствах никогда не опускает головы... Картинка переворачивается, а слова стрянут, как и сам Пак на пороге этой вытемненной прихожей. – Почему?..       Измученный вопрос, истёртый до дырок в межпространственном. Кан молча отодвигается в сторону, пропуская Сонхва внутрь. Тот без промедления заходит.       В этой квартире Паку знакомо лишь одно – узкое и насыщенное одиночество. Оно по углам, в каждой сдвинутой складке, в запахе единоличного обладателя. В спальне нет секретов, только когда ты туда заходишь. За плотно закрытыми глазами ты увидишь выгоревшего маленького носителя своего счастья. И Сонхва его тоже у себя когда-то хранил...       – Извини, не прибра...       – Мне ему сейчас поехать морду набить или ты объяснишь?       Кан впервые улыбается, нефальшиво, но слабо-вытухше. Ломать по пальцам нечего, по внутреннему бесполезно и уже приевшись. Такое не требует к себе особого внимания, но Кан его во взгляде Пака так отчётливо сейчас читает. За тебя отдаётся самое главное в этой серой будничной беспросветности, за тебя отдаётся переживание...       – Ты Юнхо вообще видел? – эта ирония совсем плоская. Это чистой воды аргументация без шансового рассмотрения. Сонхва скидывает с себя скрипучую кожу, бросая на пол около кровати. На неё как-то в эти секунды совсем плевать.       – Да мне похуй, я и Мина могу попросить его отпиздить...       – Сонхва, – между этим обращением как будто пролегает дистанция в десять лет. Она тянет на себя некий «опыт» взамен «иррациональной поспешности». – Перестань, – ноги протягиваются в ленивом жесте вперёд. Эта первая, давшаяся без особых усилий, расслабленность успокаивает и тормозит внутреннее замешательство.       Кан встаёт как-то неправильно-тихо, стараясь не задеть воздушных стен, выстроенных около себя, а затем плетётся в той же манере до кухни. Пак молча принимает взглядом спустя минут пять одну застеклённую тёмную жидкость в руки и затем наблюдает, как то же самое проворачивается Ёсаном, но уже с открытой бутылкой около невысокой тумбы.       – Я начал без тебя... О гостях положено предупреждать, но ведь это ты, – вторая за эту разворошённую ночь естественная улыбка.       – Это весь я, блять... – элемент без раскрытия. И кольнувшая где-то левее сердцевина, что не передавила остаточную растерзанную суть.       – Тебе Джун сказал, где меня искать, – формулировка не-вопроса, взгляд понимающего чтеца. Кан делает несколько глотков, прежде чем продолжить. – И больше ничего... Я почему-то так и думал, – по себе и никуда мимо. Ёсан понижает голос, а Сонхва понижать свою настойчивость не пытается.       – Ты, блять, так и будешь молчать?       – А что даст этот разговор? – голос немного дрожит, но это не бьёт так отчётливо по слуху. Это промазывает мимо.       – Ясность, блять! Он даст мне ясность, – и выше уже некуда, и придерживаемость накреняется немного правее, но пока что не скидывается окончательно.       – Ну вот тебе ясность, Сонхва, – эта иная форма улыбчивой натянутости не предвещала того, о чём смог бы догадаться сам Пак. Она не давала ничего. – Я сбежал из дома, когда меня по-пьяни изнасиловал приятель моего отца, а затем скитался до блевотных спазмов около богом забытых клубов нашего района. Где-то три года в последующем провёл под рукой одного из влиятельных сутенёров и навсегда постарался отвести от себя это... Не особо выходило...ты сам знаешь. Я тебе только об этом рассказывал... – заминки шли уверенные, а не кроткие. И эта подача сдавила тебя не своей прямотой, а своей открытостью. Об этом рассуждал сам Кан Ёсан, пока глоток за глотком процеживал сквозь свои слова эту ностальгическую обиду. И кроме неё мало чего в этой жизни пятнадцатилетний на тот момент мальчик мог испытывать. По остальному накрученному и перевёрнутому уже перешло само осознание. Терпение было главным. А с ним всё являлось до абсурда простым и точным. Либо так, либо никак...       Молчание тянулось, дрожание кадыка ускорялось, пальцы нервно подёргивали горлышко бутылки.       – Я – шлюха, Сонхва, – добавлено зачем-то с такой дикой усмешкой, которая могла бы отпугнуть кого угодно в близкорасположенном радиусе. Кого угодно, вот только не Пака.       – Шлюхи тоже люди... – абсолютным равновесием по слуху. Простая истина, промаркированная чёрным изречением, которое доступно и всеохватывающе. Сонхва не размышлял сейчас о матери, но скользко проводил параллель. И она наложилась уже серым...       Кан прокладывает свой взгляд поверх стекла в ладони и не решается что-либо ответить. Это лишнее, сугубо личное и немного неприятное для обоих. Умолчание производит должный эффект, выдержанное слово отображается иным способом, понимание сложившейся ситуации приходит единовременно. Ноги ватно разгибаются, чтобы привстать и на коленках приблизиться к опирающейся на кровать худой фигуре в тонкой полупрозрачной футболке. Вальяжность из неё резко сходит на нет, когда подрагивающая бутылка в руке, опустошённая почти на половину, чуть не выскальзывает. Ёсан не приближается с опасной мотивированностью, которую можно уловить обычно по голодным и утопленным в дымчатой черноте глазам, Ёсан налегает довольно мягко и как-то интимно. Последнее немного сбивает с толку Пака, но он этого и не скрывает.       – Ёсан... – выплёвывается каким-то ослабленным шумом, не договаривается до конца, а остывает по губам.       Губам, по которым прикладываются кановские. Доставляется сложное восприятие до мозгового центра, загибается осторожное нажатие пальцев по паковской шее, добавляется пара мокрых скольжений по первой опробованности. И врать не приходится о том, что это приятно. Чертовски и неправильно, но приятно. И в этом нет "посыльного" сигнала, который должен тебя сбить с толку дважды. В этом нет грязной передачи быстрого желания. В этом есть только изумительная теплота и немного пьяного дыхания...       Ёсан намеренно не углубляется, проходясь по осторожно приоткрытому рту. Эта доверительная парализованность заставляет немыслимо хотеть чуть большего. Она подкупает и не даёт пролить света на затуманенность уставшей психики. Растворимость опаздывает с графиком, а его подгоняет само приятное нахождение в компании юного элемента растерянности. Юного и спонтанного. Почти такого же, как он сам. Наложение схожести и клейма «по кривой» могло бы стать оправданным, если бы Сонхва не знал к тому периоду своей жизни одного нужно-временного человека. А по какому сроку временного – решать было лишь ему...       Кан не передавливает с этим, когда отстраняется от слегка припухших губ и смело-спокойно смотрит в разукрашенную шоком молодость паковского взгляда. На это хватает всего нескольких секунд. Ёсану они бесконечно приятны, Сонхва – уязвимо непонятны.       – Это, блять, такое спасибо "по-вашему"? – прежняя похуистичная манера немного жмётся в голосе, но не выползает. И Пак не признается сейчас в том, что донельзя обескуражен, но податливо восприимчив к этому инциденту. Трактовка на реалии выйдет искренней, если за неё поглубже подцепиться. Но Кан всё увидит и без дополнительного старания.       – Понравилось? – лёгкий смех, задевающий что-то живое. Кан проводит пальцами по шее ещё пару раз, а затем ловко сползает к ногам Пака, чтобы устроить свою голову в лежащем положении и согнуть удобнее колени. – Я рад, что ты теперь знаешь...       – Ты мог раньше сказать об этом, – Сонхва не ощущает скованности от пролёживания светлой растрёпанности на его бёдрах, и это расслабляет чуть действенней алкоголя. Это вверяет вас обоих в иную стадию принятия ваших личных договорённостей, что стали заверены без оглашения вслух.       – Не хотел... Не принимал этого так, как сейчас.       Пауза повисает горловым комом. Но не давит отчего-то изнутри. Звук принятия содержимого бутылки, последующее бульканье и лёгкое шипение на пару пролитых капель по майке Кана.       – Если приспичит снова пососаться, хоть предупреждай, – разбавление привычной "безъядовитостью", от которой веет чем-то родным и привычно-понятым. Ёсан лишь поднимает свои глаза к верхнему ракурсу острого профиля скул Пака.       – Это был одноразовый интерес, – летит аккурат снизу.       – Вот ты сука, – движение головой на звук, сканирование прищуренного взгляда и последующее лёгкое касание по волосам в треплющем жесте.       – Да и ты недалеко ушёл... – тишина более не напрягает, когда последняя фраза утопает в ней на долгие минуты вперёд, оставляя наедине этих открывшихся друг другу "зеркальных отщепенца" в рассвете холодной спальной уединённости...

***

      После насыщенности не глотается осадочная действительность. Она стрянет в горле, неприятно покалывает, не даёт от неё абстрагироваться. И Уён не может. Пытается, но всё ещё не может...       В руках до сих пор фантомно ощущаются сановские пальцы, и этот сдвиг не пугает, он принимается, как что-то естественно ощутимое после такого значимого с нескольких пустых недель «до» утра. Дорвался. Не иначе, как суть происходящего. Но до чего?..       Более реально сейчас в руках давит своей тяжестью телефон, что высвечивает пять своих же пропущенных, около тринадцати непрочитанных и более ничего.       Пишется и пишется одно и то же. Убедительная и "своя" правота кажется теперь абсолютно пустозвонной. В чём убеждать, когда глаза открылись, и ты всё увидел сам. Про схожесть реакций речи в таком не ведётся... Ведь у самого Уёна методы на раскрытие и проверку оказались довольно радикальными. И поспешность в этом не сыграла полезности. Так о каких "полезных" словах здесь можно писать?       «Бро, просто поговори с ним. Не закрывайся в себе».       Спустя время добавляется более развёрнутое и немного самоуверенное:       «Ты ведь его уже знаешь... Знаешь таким, каким он был с тобой наедине. И это самая главная правда. И тебе должно быть похуй на то, в чём его пытались измарать».       Это пишется хаотично по отрывкам, с некоторыми ошибками и самой чистосердечной прямолинейностью, которая из твоей юной души так и льётся. Перевернуть всё и разом хочется до скрежета стиснутых зубов. Это располагается наивностью, но честной отдачей. Самой простой нехваткой справедливой раскадровки, которая далеко не всегда себя проявляет в жизни. Чон её видел не так часто, но и не задумывался о ней с глубокой сознательной прожилкой. А сейчас она машет тебе навстречу по сплошной и ты не понимаешь, как остановить её напорную силу.       «Пережди неделю. Тогда поймёшь, чего тебе будет не хватать. И потом решай сам, что с этим делать».       Окончательное слово даётся с громким матерным, потому что пустота ответа так же давит непрочитанным статусом. Уён зарывается глубже в постель, старательно прокручивая в голове свою неделю «без-цельного» существования. Спустя уже час, который никем не был замерен, все настойчивые уведомления "рьяного борца" становятся прочитанными...

***

      Состояние некритично, если не приглядываться в опухшие от четырёх часов сна глаза, от едва смытой физиономической привлекательности вчерашней ночи. И помятость пост-хмельной предрасположенности не смягчается глотком воды, как и повторным уже у себя на кухне, около окна. Пак понимает, что последний выходной будет потрачен на осознание новых траекторий пути во всё ещё бестолково-хуевастой жизни, на пущенную в градусы ночной канители выборочную стадию прогона своего ожидания от неё же. И ждать почему-то, кажется, нечего...       Почти нечего. Кроме позабытого обещания Сона о его утреннем приходе. И оно было выполнено, только вот матерное и нервное: «Блять», – слетевшее от зашедшего в спальню Сонхва, о внезапно-приятном нахождении того не подразумевало.       – Вижу, что не ждал... Доброе утро, моя прелесть, – поза не выражает напряжённости, но и к себе навстречу отчего-то не подталкивает. Вкопанность Пака эквивалентно считывается постоянностью. И обычно она возникает под предлогами "осечек". Осечек неположительных. И Минки об этом уже прекрасно научен догадываться. – Что-то не так?       – Всё, как обычно... Доброе, – отмирание у порога и последующее скидывание своих пропахших вещей в дымной экзистенции кановской комнаты. Обкуриваться до подрагивающих пальцев и иссушенной глотки не планировалось. Это вышло неопределённо-случайно и повлекло за собой лишь головную боль.       – Ты хоть спал? – ровной структурой и ни каплей мимо. И от этого начала «начальная» похуистичность паковской стратегии проваливается.       – Почти... Но тебя не это интересует, блять, – отшвыривание в угол в стократный раз потрёпанной от ничего не заслужившей кожаной куртки.       – Сонхва...       – Что? – прямой цепкой хваткой глаз. Закипание по отработанной и бесячей тебя самого натуре. По спокойному и какому-то понятному взгляду. По взгляду, который тебя распознаёт всегда верно...       – Иди сюда, – эта "приказательная" манера столько раз претила тебе, но всё равно отображалась по-внутреннему приемлемо. На её выполнение уходили долгие секунды, а на самом деле те были ничтожны.       Сонхва волочится поступью, не принимающей этого решения, но взглядом при этом обмазывается о недрогнувшее ни разу за это время серьёзное лицо Сона. Тот резко притягивает к себе Пака за плечи и опрокидывает на кровать позади. Уходит кадр, и перемещение меняется в инверсионной неожиданности. Минки лишь смотрит пристально-давяще и не даёт провести защитную дистанцию ахуевшему от этих действий Сонхва.       – Мин... – Пак ощущает эту власть неправильно перетянутой сейчас удавки. Она является несвоевременной, она пережимает до хруста, она заставляет трепыхаться, как глупую бесполезную бабочку, мараясь о цветовую пестроту её крошащихся крыльев.       Рука ведётся вниз, проминая ещё крепче под себя и фиксируя. Минки спокойно и размеренно начинает поглаживать по ширинке паковских джинсов, пропуская мимо всё нецензурно летящее по слуху от захваченного и периодично дёргающегося Сонхва.       На упущенном моменте расстёгивания молнии до Пака доходит вся ясность противодействий шутливости. Она не предусматривалась вовсе. Сон был сосредоточен и пугающе отстранён.       – Пусти, блять! – голос срывается до чужой манеры выкрика. И это тормозит обоих.       Пак отгребает свои руки из профессионально-тугой хватки, отталкивая заторможенного Сона. Тот просто валится на свободное место рядом и не говорит ни слова после. Передержанного молчания в несколько секунд хватает для того, чтобы сорваться с выдавленного под собой места и пуститься на всех скоростях в ванную. Так и поступает Сонхва, хаотично плеская водой себе в лицо у передающего свой собственный отторгаемый утренний образ зеркала. Иная влажность добавляется только спустя минуту, когда очередной и уже почти привычный хлопок двери слышится со стороны прихожей. Пак уверен сейчас лишь в одной своей накрученной до блевотных сигналов мысли: Минки проверял его на измену...