You'll Be Mine / Ты будешь моим

«Эта штука заряжена или поломана? Готова ли она следовать за нами? Мы сталкивались с этим, это всего лишь цветок? И разве она так красива, эта роза?..» (с) Dead Confederate – It Was a Rose       По забитой траектории повседневности в плавную траекторию позабытости. О ней не сложится иного впечатления, не иначе как скучного. Немного однообразного. Малость философского. У Кана проходит размеренная отягощённая неделя, не являя собой ничего, кроме ошеломительной тишины утреннего пробуждения. Глаза разлепляются словно не за чем, а голова поворачивается до привычно-заебавшего тебя рефлекса влево. И этот жест считываем тобою сейчас всегда одинаково. Одинаково пусто...       Поднятие идёт инерционное, расхождение по четырём углам вынужденное, но опора не давит. Решение «ждать» лежит в некой умерщвлённой зоне, до которой не дотянуться, но видимо проложить свой тоскливый взгляд и обратно развернуться лицом к действительности. Ёсан так и поступает, но мысленно проводит двойную наводку. Учиться иначе, прежде чем наступит поздно. Готовить себя заранее, потому что уже умеешь.       Такое накладывается постепенно, слой за окаменевшим слоем. Но рыхлость этой структуры превращает тебя в некоего излепленного объекта сюрреалистичности. Ёсану всегда казалось, что он такой сам по себе. Не складывается в чёрно-белое или же в повседневно-нормальное. Что-то параллельное этому течению сопровождало его на протяжении всей его "зáсранной" жизни. И до сих пор, кажется, сопровождает...       Телефон почти неприкасаем. Экран не загорается во внезапном волнительном фокусе на него. Не сдвигается ни одна из ожидаемых осей «я это знал». И Кану отчего-то так нелегче. Мальчик топчется рядом, гниющим разладом нашёптывая одну верную мысль. Но она неверна... Ведь Ёсан сам о таком давно не помышлял. Не терзалось и не тянуло. Не вспухало красноватой раной, что тебя заставляет от неё избавляться. Если рвать концы, то только не обратно...       ...Если рвать концы, только не так. Не бестолковой молодостью в обиде, в безграничной слепости и ударной волне гнева. Если обрывать концы, то не сейчас.       Пак не готов к такому в принципе. Нелепая подстановка не тех данных, по которым всё удачно-ложно сошлось. Но ложно ли?       Вся неделя под забитость в университете, по вечерам – в ожидаемость. И ни одного сигнала на «оттепель». Объяснения комканные, но своевременные. Пара сообщений, что были прочитаны в ту же минуту, но оставлены под умолчание. И матерное изыскание следом было вполне уместным. Уместным по части паковского характера и сути. Сути, что наполнена до краёв пиздастически зависимым мнением Сона. Признание в таком не бьёт тебя по морде, не размазывает в капельно-слюнявую жидкость по полу, не отягощает дополнительно пропущенным под дых. Это принимается. И это больше всего вытрахивает твою девственно-нетронутую гордость. Для Сонхва такое впервые. И чтобы сразу без оспаривания. Чтобы, не давая себе даже привыкнуть, пуститься в то самое оправдательное, потому что тебя больше всего задело именно это. Именно просранная куда-то мимо правда, на место которой сразу же пришла извёрнутая во все стороны "непо́нятость".       Задвинутая гордость, однако, не стала жаться о наступившую пятницу. И Пак не стал ей потыкать во благо бесполезного игнора Минки. Об этом клокочет нутро и паскудная первородная сволочь. И от них у Сонхва нет иммунитета на стоп-задвижку. Имеется своё право, в котором имеются свои рамки. И в совокупности у Пака не будет терзаний в стиле затраханной мозгоёбки. Совесть на нулевом делении, потому что ей нечего здесь предъявить. И набранный номер Кана в разряде отрицательного деления шкалы тоже выступать не намерен.       – Я предлагаю ужраться, – с порога на асфальт. Или же повседневная манера Пака не вдаваться в несущественные приветствия, когда на то не располагает волна настроя.       – И на этом всё? – копированная стать, немного хрипотцы в голосе, что ему свойственна, и лёгкая ощутимая ухмылка по ту сторону.       – Ну не состоял бы я в хуёвых отношениях, то предложил бы тебе поебаться, – безобидная и бесподтекстовая добавка. И на ней акцентироваться оба не стали.       – Я даже не против бара... Просто...       – Забей, – резкое и отчётливое по отсечению. Пак переворачивается на спину, резко продыхая новый и задушенный ком в горле.       – Ты и сам туда не рвёшься, я смотрю, – по тонкому и оголённому всегда легко касаться. Жечься так же легко, но это совсем иное ощущение. И Кану оно знакомо до оскомины, потому и накручено сейчас в перехват под паковский голос.       – А должен, блять?       – Никому, кроме себя, – истина своего начала. Прошлая установка поддержки опорного фундамента. Снести всё к ебучим крошкам и тошнотворной пыли. Позабыть о таком раз и навсегда однажды, а потом снова вспомнить, чтобы продолжить отсчёт. А времени на такое всегда почему-то предостаточно...       – Я пока так не могу... – это слегка ребяческое и беспомощное вырывается неким закованным обстоятельством. Мантра не зачитывается, но подсознательно долбится по твоему мозгу. Пак это чувствует, но по-другому не воспринимает.       – Я знаю, Сонхва, – скреплённые временем связи – пешки исторических периодов твоей беспричинной жизни. Латай, рви, латай, рви... Повтор, на паузу, повтор, на паузу... Хочется изорваться о систему и переплюнуть бестолковую рутинную ебучесть.       – А ты только с Юнхо так не мог... Да? – зачем-то по болевому и едва подзажившему. Тишина накреняется, но долго темп не выдерживает.       – Только с ним, – слышится тяжёлый, осевший по твоему цепкому слуху, рваный выдох. Ёсан не сдерживает своих эмоций, когда голос следом начинает вибрировать для Сонхва понятно-знакомо. – Я бы хотел его увидеть... Не объяснять уже ничего, просто... – пауза в восемь секунд спокойно переносится обоими. Пак не торопит. – Страшно думать, что он меня ненавидит. После всего... Но я его... – остальное давится между слов, которых Сонхва не разбирает. Он собирает в данный момент себя самого, чтобы оказаться вновь на пороге безвыходности кановского бытия.       – Жди, я скоро к тебе приеду...

***

      Эта последняя капля была заботливо дожата руками, что не претерпели ни грамма послабления. Эта задетая изнутри решимость смогла вывестись на внешний раздражительный показатель, а дальше укрепиться в нём самой честной потребностью. Потребностью увидеть...       Юнхо не приводил весомых аргументов, не спорил с отчаянно пытавшимся его вразумить Уёном. Разум был абсолютно чист и без подкоркового вмешательства. Но только это не давало безграничного стремления ко встречному шагу. Чесалось внутреннее, немного оскорблённое и едва вставшее, наконец, на своё место чувство принадлежности. Уён выслушивал многое из хаотичного пьяного бреда, внимал и переводил на своё толкование и смотрел долго-нечитаемо после замолкания чоновской исповеди глухого тембра. И от этого почему-то кололо чуть сильнее за себя. Двое справятся, но один же из них нет... Кажется, что уравнение с одиночным досталось именно Уёну. И он об этом даже не спотыкается в осознательном ответе. Гореть и перегорать – формы несовместимые. Две максимальные точки, у одной из которых иммунитет на продолжительность. И у Уёна она, кажется, заканчивается. А у Юнхо – до сих пор на месте.       Пятничные гонки были пропущены, потому что не имели особой ценности без топлива. Но иного характера. Текущая исполосованная шкала содержимости Юнхо затвердела, а дальше повела за собой трезвую оценку реалий. И в этом содействии не обошлось без главного налипалы мнения «о сердечном». О нём самом известно, кажется, теперь уже всем, потому что удивлённый и нескрываемый взгляд Сана мажется по Юнхо в этот момент как-то странно-осведомлённо. Гонщик лишь кивает бармену, не подходя на близкое расстояние к стойке.       – Будем здесь тереться, как дебилы? – Уён стоит спиной к важному объекту его личной тахикардии. И Юнхо, кажется, понимает, почему тот нервно мнётся на данном месте.       – Я... Да погоди, бля, – нервное прысканье воздуха их лёгких. Перетирание кулаков и беглое осматривание всего зала. Но это излишне. Ведь Юнхо всегда знал, где искать Ёсана... – Его там нет. Он сегодня...       – Хуёвый расклад, бро, – Уён оглядывается односекундно, а затем вперивается обратно. Обратно в изучающий и разом отяжелевший взгляд.       – Дело не только во мне, верно?       – Чего? – пойманный за шиворот, но являющийся сам по себе удобно-изворотливым.       – Притащил ты меня сюда не только из-за Ёсана, да? – между переносицей лазерным выстрелом, ощутимой давкой по мозговому отделению. Уён смело поднимает свои глаза, и в этот момент ничто не продавливает так, как неоговорённая между ними правда. – Всё ещё за ним не набегался? Уён...       – Не тебе решать, Юнхо, – разворотом на сто восемьдесят, траекторией в намеренно непросматриваемую точку. Уён продвигается к барной стойке, что буквально за несколько минут их пребывания стала заполненной пришедшими гонщиками.       Пара тяжёлых и привычно размеренных выдоха, скрип кожаной куртки под расправленными плечами и донельзя знакомый голос, приветствующий его за спиной:       – Давно не видел тебя, Юнхо...       Этот мелодичный и слегка мягкий тон крошит остаточное терпение, что тянется уже достаточно долго для этого пустого нахождения в неизвестности.       – Возможно, ещё столько же не увидишь, – не требующий ответного приветствия нагловатый и сниженный тембр оказывается промазанным мимо. Ким не отходит ни на сантиметр от вкопано находящегося напротив него гонщика.       – Ёсан не этого бы хотел, – глазами в упор, по краям которых льются неперевариваемые посылы. И их по-глупому и резко пресекают, отодвигая с нажимом по плечу, проносясь к выходу из разом ненавистного бара. – Юнхо! – летящее вслед становится проигноренным. Чон пропадает в сгустке толпы...

***

      Ты этого ждал. Немного по-наивному и как-то излишне трепетно. Сверял никому ненужные датчики внутреннего противостояния, отгораживался и топился в этом по-новой. И это привычно, и это уже заезжено для тебя самого, и ты на это уже смотришь совершенно иначе, но всё так же по первой заинтересованности игривого взгляда. Уён согласен на перерассмотрение, на разворот по спиральной в обратную, чтобы без углубления вышло оторваться проще. Но разве сейчас о таком можно раскручивать хоть одну из реально цепляющихся мыслей, когда один резкий и чётко мажущий взгляд продирает тебя от макушки до самого внутреннего. До того, за что он сам подделся, но вытаскивать не захотел...       Сан ускоренно выполняет заказы, перемещаясь не размеренно-привычно в его частом манерном обслуживании, а чуть более напряжённо. И Уён не спешит сам окликать Чхве, прекрасно понимая, что его заметили сразу. Сразу, как только его силуэт появился в этой затемнённости барного пространства.       «Один взгляд уже давал мне понять, приходя каждый раз в этот ебучий бар, что за мной присматривают. Понимаешь?..» – этот вырванный кусок его монолога проскакивает сейчас мимолётно-тягуче, схватывается по периферии и даётся лёгкой улыбкой в наблюдении за мельтешащими движениями бармена.       – Извини, посетителей много, – это летит из услышанного отрывка самим Уёном, когда напротив его "зависнутости" оказывается сам Сан. Донельзя привычный Чхве Сан. Тот, о котором ты больше чувствуешь, нежели знаешь. И Уён не хотел бы в таком ошибаться. Это сидит подкожной "иглорезью", точечно по царапинам, по опробованному впервые и запомнившемуся накрепко.       – Я подожду, Сан... – глазами так прямо и открыто, что вышибает мгновенно. Мальчишеская привычка, к которой Чхве сам не смог всё ещё привыкнуть. Не смог привыкнуть пропускать её через себя, а не задерживать чуть дольше положенного.       – Подойду через две минуты, – восстановленная "профессиональная" отыгрывается с безупречностью. И Уён не замечает видимого натяжения в этой деланной речи.       – Окей... – слова летят в спину выдохом, а плечи легко опускаются, потому что своё внутреннее успокаивается лишь от одного около-присутствия лисьих глаз и закатанных рукавов чёрной рубашки. Об остальном не наслаивается ни единого подвоха, ни одной мозготравки, ни одного сучьего противоречия этой обстановки...       Круговая алкоголя идёт медленно, час идёт быстрее секунды, а ты ведёшься где-то посередине и не различаешь временных скачков.       – Сан? – язык немного смелее, когда остро вымочен градусом. И Уён это прекрасно осознаёт, а ещё не контролирует настолько, насколько сам бы хотел.       – М-м? – периодичное отвлечение на пару компаний у разных точек, повторы заказов и лаконичное присутствие рядом "по случайности".       – Ты хочешь меня избегать? – тянется чем-то сокрыто-обидным, но не резким. Чон прикладывается не часто, но весомо хмелеет.       – Тебе это кажется, Уён...       – Бля, да нет, Сан...не кажется, – голос понижается после первого повышенного выражения. Уён это делает сразу же после прицельного сановского фокуса на нём, который часто бывает нечитаем в такие моменты. – Я ведь вижу... Чёрт, – до крепкого глотка и лёгкого стука стекла о стойку. Чхве молча повторяет после немногословного уёновского кивка.       – И всё равно смотришь мимо, – ямочка просекается по взгляду, отмечается новой глубиной и ещё пару секунд фантомно там задерживается. – Не думай об очевидном только со своей стороны, Уён. Тогда будет проще, – зависание сосредоточенностью и отмирание чуть позже. Руки заняты привычным, а вот голова совсем иным. И ведь Сан этого не показывает с кристальной очевидностью, а Уён слишком расслаблен по части эмоциональной выхватки наружу.       – Мне было проще, когда ты меня отшивал... – смешок глупый, а пальцы по волосам не к месту нервно-зачёсывающие. И Чхве просто наблюдает за этим "встряхиванием" перед собой, но молчит. – А сейчас стараешься сгладить ошибку... Ведь ошибку же, да? – саркастичность пополам с утоплением в наивности. И ни одна из них не одержит здесь верх. Пере́вранная игра обстоятельств, ролей и их назначений. И ты просчитался, а духу сообщить сразу не хватило. А сейчас?       – Уён...       – ...Ответь, Сан, – зачем-то перебивным шёпотом и какой-то подрагивающей сухостью во рту, – что ничего не торкнуло... Просто...ну потр...       – Хватит, – тон крепнет, а рука сжимается на стойке в кулак. – Не здесь. О таком не здесь, Уён...       Машинальное поднятие и неаккуратно допитый бокал уже на полходу.       – Да и похуй... – летит со всей злостью и передержанным контролем. – Лишь бы она тебя простила, – последнее выговаривается по натужной линии, едва слышно, но отчётливо. А затем Уён как-то странно вперивается в теряющего свою безупречную выдержку Сана на непродолжительные две секунды и разворачивается к нему боком, спешаще следуя по направлению к выходу...