Часть 35
13 сентября 2020 г., 10:59
И на белое не ляжет чёрное.
И на чёрное не ляжет белое.
А ты пробовал изощрённое?
А ты пробовал марать серым?
Это утро не самое лучшее. Это утро не станет чем-то определённого порядка важным. Или наполненным очередной поправкой на запоминание. Не устроится с тобой под боком и не затянет дробью пулевых и метких в твоё левое скопление узлов. Оно останется посредственным и таким непривычно-ожидаемым. Пак это знал, пока пятисекундно размышлял, где оставлял свои вещи вокруг этого разворошённого бедлама вчера. Кан был оголён, и по его исхудалому плечу медленно сползало одеяло, пока он, погружённый в относительно крепкий сон, поворачивался лицом к сидевшему рядом Сонхва. И эмоций на нём немного, а красок – пестрота на ярко-высветленной обложке, что готова запечатлеть это утреннее и совершенно изнеможённое открытие. Паку показалось, что Ёсан чертовски молод в таком виде. Пиздастически невинная малолетка. Инверсия этого неожиданного факта не отпугнула, а вставила собственное двугранное отражение поверх и гадко улыбнулась. Сонхва матернулся и начал расхаживаться в этой увешанной фотками различных модельного вида лиц и тел комнате. Шаги почти тихие, но шаркающие, заламывание худощавых рук лениво-спонтанное, собирание разбросанного по чуть-чуть и с дикой неохотой. А в голове – одна лишь пульсация и едкая зажирающая мысль. Она засела, она вышла из-под глухого шума, но она была с тобой с самого начала. С самого приезда Сона. И это – день его возвращения обратно. А у тебя в запасе их всего два. Не более...
У Сонхва есть одна ебучая и до дыр выкорпленная привычка. Её распознать легче, чем свести пару матов с острого паковского языка. Это ебуче-сверлящая тебя "самокопка". Тонкая сучья подноготная. Сволочь на полставки и с поминутной оплатой за визит. И Сонхва впервые абсолютно нечем ей платить...
Сильное захлопывание входной Кана, мат под нос, дрожащая рука на телефоне в поиске последнего ответного от Минки. И отсутствие последнего, как уже привычно-неожидаемое.
– Гордый, сука... – шипение едва различимое, но особо концентрированное.
И заявиться совершенно некуда, кроме своей, почти что чужой. Где две комнаты тебя задавят, а кровать утопит насыщенностью пустого «после». Ведь для Пака всё – это нестабильное, а для Сона – априори устойчиво-неподвижное. И Сонхва сошёл сам, прекрасно при этом понимая, что иначе было вполне можно, а вот так же уже никак.
Узость коридора тебя ни разу не смущала. А сейчас подбешивает люто, выпинывая куда-то вперёд немного пыльного вида кеды. Сонхва вяло вбирает эту траекторию на путь, оказываясь у себя в спальне. В спальне, что как-то застоялась. В спальне, которую ещё пять дней назад пользовали "по назначению". А сейчас уже поздновато об этом вспоминать. Но Пак всё-таки это делает. Стены – отражающая киноплёнка. Мотни пару раз назад, задержи кадровку на пикантно-тормозящем и по-новой глотни этого кайфа. Сплюнь дерьмовое послевкусие, а затем выдохни на отсчёт «за три». Сонхва даже не пробовал дышать так раньше. Он задыхался переизбытком. Вжимался давлением. Перетирался в борьбе. А всё оказалось проще. Всё оказалось намного серее...
Эта утренняя суббота не обяжет тебя её запомнить. Эти пройденные в запинании дни не обяжут тебя их возвести в ранг «упоительного горя». Эта временная заглушка не размажет тебя по полу. Однако, у Сонхва рвутся немного прокрученные вокруг собственного тела канаты, и слабое проспиртованное тело с психу ударяется в мягкость застеленной кровати, чтобы дышать так громко и надрывисто было тяжелее, но чтобы свою сучью безнадёжность можно было унять чуть легче. Но всё так же. По-серому...
***
Вспоминать о произошедшем под знаком дорогим, но опустелым. Не проглаживать углов, что затесались неправильно сами собою. Не становиться лучшим, когда уже бессмысленно. Уён принимает фактическое за понятое и тем самым отцепляется от самонадеянного перевоспитания. Вчерашняя ночь донельзя оказалась в его собственных глазах показательной. А большего уже и самому не требуется. Гони в "нахуй", отдирай от кожи. Чон поступает этим утром поспешно-дёрганно, едва разлепляя свои опухшие веки. Во рту привкусом смешанной дряни, в висках обдающей тяжёлыми ударами давкой, в пальцах некой послесонной дрожью. И ни одного сомнения. Ни одного... «Я прекращу тебя доставать, Сан. Я просто хочу, чтобы твоё цельное не было утрачено. Вести себя по-другому с тобой я не смогу. И так будет лучше». Настрочено как всегда комкано и запихано под завязку в одно. Но Уёну от этого и вправду становится легче. Надежда не тает в односекунду, пауза не зависает дольше положенного, слова отныне не стрянут комом. С этого едва начавшегося иного момента всё становится донельзя понятным – ты отступаешь... Ползать уже не нужно, а топтаться по одному месту выходит неактуальным. Стоило понять это раньше, но разве тёплая концентрация перекрытия в мозг поспособствовала бы этому? Чон знал, что нет. Знал, что такого стоило вытерпеться и усвоить самому себе – «невзаимно» случается чаще, чем одноразовый секс. И открытия в этом абсолютно точно не сделать, но можно попытаться сверить шанс на попадание в процент отклонения. Но Уён как-то всегда был невезучим. И сейчас лишь ещё раз в этом убедился. «...Разойдёмся по-взрослому, не усложняя друг другу жизни. Найди себе парня, что будет тебя заслуживать, Уён. Ведь ты на самом деле очень хороший, просто иногда себя принижаешь...» – это перевёрнутый процент отклонения, в котором Уён заставит найти себя, наметит сотню точек, истрётся о случайные промахи, посмотрит хотя бы раз на прежнее неприкасаемое по-другому. Кажется, это относят к стадии взросления, а может мнимой зрелости... Чон не упомнит, не захочет втаскивать себя в эти дебри высочайших словесных оплеух. От этого проще абстрагироваться, чем прочувствовать то самое упущенное. Но ведь Молодость не умеет упускать. Она двигается дальше и дальше, отставляя за собой ничто иное, как простой и серо-затасканный опыт. И Уён решает тоже его оставить...***
«Я лишь мальчишка в мужской плоти, Я совсем не тот, кем тебе кажусь. Пытаюсь проследить, как я снова оказался здесь, Так часто... Я лишь крупинка в твоей руке, Ты пришёл и сделал меня тем, кем я являюсь. Я помню, с чего всё началось, Так отчётливо...» (с) Thousand Foot Krutch – Be Somebody Кан понимает суть отказа от столкновения своего прошлого. И уже не очернённо-отдалённого, что покрылся новым слоем. Едва различимым, едва приметным, едва серым. Отказ всего лишь сопровождать Пака в знакомую до боли атмосферу натёртой до блеска стойки, удобного расположения глаз на фокус-выцепку половины зала и самого лучшего фирменного от Сана. И глупостью это совершенно точно не окажется, как и здравой "смелостью". Сонхва неопределённо выскажет пару своих нецензурных, а затем связь оборвётся. А у Ёсана давно что-то оборвалось. Там. Чуть глубже. В нём насыщенности теперь с долей того самого чёрного, что сведётся к нулю на умолчание. Серым красить легче. Он даже нейтрален. А вот прослоем по несколько раз выходит лишь темнее... Начать по-новой. Это несложно, ведь твоя готовность вымазалась по тебе липкой и неотдираемой решимостью, в которой места «до» уже нет. Слать в дальнее со всей лёгкостью этого задуваемого ветра, что ты обгоняешь по пути его расположения квартиры. Летишь на всех, ото всех, но для одного. Юнхо застывает лишь у самой двери, кулаком промазывая по ней едва слышно. – Бля... Соберись, – голова опущена, а покалывание в груди чёткое и ритмично набирающее оборотность в рекорд по усиленному вдоху-выдоху. Колотит лишь от слабости. От той, что не удосужилась тебя швырнуть сюда ещё раньше, встряхнуть за ворот скрипучей чёрной кожи и больно ударить об пол. Чон не распознал её сразу, отгородил плёночной шторкой и считал, что отсюда и видно лучше. "Гордое" не пострадало сильнее, чем думалось, внутреннее же истосковалось до безумия. И шанс вернуться стал шансом пересмотреть свои приоритеты и открыться перед собой. В первую очередь, Юнхо это делал осознанно для себя. И время потребовалось достаточно, и нервов рассечено по рукам не меньше, и слова отчего-то бестолково не лезли наружу, когда им было нужно. Глупый... Вторая попытка идёт увереннее и с ощутимой тяжестью по поверхности. Удары негромкие, но продолжительные. И, кажется, что подготовиться к такому успеешь, а всё равно теряешься, когда эта самая злоебуче-привычная дверь распахивается, и в коридоре, едва освещённом, оказывается Кан. Удивлённый и неправильно застывший Кан Ёсан. У вас на двоих одинаковая невыговоренность, что отражается только во взгляде. И он есть. Он живой и такой заученный, а поделать с этим совершенно нечего. Только смотреть. И молчать тупой удавкой в горле на протяжении тридцати секунд или около того. Чон не считал, он всего лишь внимательно и без стеснения наблюдал за «опущенностью» своего самого «возвышенного». И эта грань резко стёрлась, приспустилась плёнка неясности, за которой осталось всё то же самое. Вот только уже с иной силой в глазах. В глазах, что упирались не с мягкостью, тобой привычно ощущаемой, не с глубоким насыщением единого смысла этого самого, а с показательной отстранённостью. Она еле держалась, чтобы не сорваться. Ёсан знал. Ведь Ёсан знал?.. – Ты за вещами?.. – так глухо перерезать эту притягивающую минуту оказалось странным. Ёсан не ожидал такой скупости без приветствия. А Юнхо не ожидал абсолютно ничего. Он лишь молча всматривался в Кана и не скрывал своего избитого фокуса только глаза в глаза. – Я к тебе, – таким же сухим голосом. Не хватало смелости сразу и обо всём. Мялось на языке и дёргало по шее, рука камнем тяжелела на косяке порога, а ноги вовсе забылись о своей функции проминания по одному месту. Полный ступор и жалкая немыслимая мольба где-то по краям своего же взгляда. Но Кан своих эмоций не меняет. – Юн... – ...прости, что не понял, – резко падают оба. Чон – на свои потёртые джинсы перед Каном, едва протолкнувшись всем телом за дверь, и сам Кан, когда лицо искажается в тихом припадке болевой передержки. – Ёсан~и... – унимать свой голос непросто, когда перед тобой уже нет барьера, – прости... – За что ты изв... – Я знаю, за что. И ты знаешь, – своими дрожащими руками, наконец, по добровольно-родному телу. Чон лишь тянется немного вперёд, когда хватается за кановский пояс. – Юнхо, встань... Не нуж... – Ты ведь всё ещё мой? Просто скажи, – улыбка так легко ползёт по эмоционально уставшему лицу, она ползёт такой искренней, что контраст отпечатывается непроизвольно. Чон задирает голову наверх и старается не упускать ни одного смягчения. А оно есть. И в нём есть слишком многое, чтобы думать сейчас лишь о том, как Ёсан прекрасно умеет теряться. И такого Юнхо ранее не довелось наблюдать, а в данные секунды хотелось "прокопаться" по самое основание. Ответа не следует, оцепенение не прекращает своей стадии, но Чон прекращает протирать собой горизонтальную, поднимаясь во весь рост и обхватывая ничего не говорящего Ёсана. По шее проносится щекотливое дыхание и, кажется, ты скучал по этому так невъебически сильно, что твой срыв понятно принимается в ответ лишь бо́льшим пережатием по спине в обхват. – Ты не пожалеешь? – первое, что слетает с отмершего Ёсана. – Я уже пожалел, – немного ослабляя руки, чтобы увидеть нужные глаза именно сейчас. – Пожалел, что потерял столько дней. Кан с самого первого их зрительного контакта тепло улыбается, своими пальцами запускаясь в то, что необходимо было ощутить только тактильно и только спустя вынужденное расстояние. В густые волосы, коротко стриженные на затылке, по которым приятнее всего от роста и чуть вверх. Он этого хотел. И оба даже не меньше... – Это ничто по сравнению с годами, – под фразой пролегла часть отпущенной за грехи монеты. А та укатилась ребром и пропала в переулках помойного люка. И так просто Кан ещё ни с чем не прощался. – Ты прав, – вибрацией по виску, а затем там же, но мягко губами после сказанного, а ладонями приятной защищённости по спине. Уже не отпустишь, потому что чуть не потерял. А оправдывать последнее точно не хочется. – Юн~и, – глаза остывают от переизбытка, но полощутся уже в другом откровении. Юнхо его пока не улавливает, но точно может ощущать, как что-то своё. – Спасибо. – За что? – кроет такой нежностью, от которой могло бы даже подташнивать, но Юнхо нихуя не может прочувствовать кроме мельтешащих по круговой сзади кановских пальцев. – За тебя...
