Часть 36
20 сентября 2020 г., 22:21
Примечания:
Освежите на слух, кому зашло, Dead Confederate – Goner. Это для первой части ХонХвы. Кто упоительно держался надеждой за усановскую ночь в отеле, советую переслушать Chiodos – Notes in Constellations. Для завершения главы под отдачу последнего впечатления: The Pretty Reckless – Just Tonight. Всем приятного прочтения *_*
Сказать, что это требуется для кого-то, кроме тебя, – пустить на встречную пролежавшуюся дорожную пыль, о которую ты давно не марался, как следует. И вправду, давно...
Ким пропускает очередные гонки. И это уже во второй раз. И это уже знакомо-привычно, когда верхушка давит от бессмысленности, а награды пустозвонят по карманам, и от них лишь хочется осесть, как можно ниже. Как можно ближе. К нему.
Никто не спрашивает, никому не доведена такая честная приватность. Но Сан соглашается на пару стаканов после закрытия в одну из своих смен, и тогда Хонджун впервые откровенно следует за мыслями, что срезаются с языка на поворотах. А после упорно задвигает оставшееся на переварку до лучших дней. И для них не ведётся счёта. Но Ким знает, что у Пака он есть...
Именно сегодня. В эту самую обычную субботу. В наблюдении за ним со спины и чуть нервно, с промежуточной оглядкой по движущемуся корпусу. Ведь Сонхва, как и в тот последний раз, пришёл один. И Ким только сейчас понимает, что условностей уже не набежится, что бесполезно отрицательно мотать самому себе головой, что всем будет лучше, когда собственный хвост прижат. Почему-то это уже совершенно не работает, кроме твоей правой руки, что периодично прикладывается к стеклу на столике.
– Спиться, блять, так недолго, – Ким замирает. Пак делает то же самое, едва поднявшись на площадку перед ним.
– И тебе доброй ночи, – не выходит иначе. Ни задеть ответной, ни уменьшить своей "джентльменской" просранной повадки. Посылать, в отличии от самого Сонхва, Ким никогда не умел. Почему-то этот факт не печалит, когда следовало бы. Ухмылка ползёт чуть кривее, а Пак ползёт своими двумя, присаживаясь чуть левее рядом.
– Дежавю ебучее, – нервы проверяют очередную тянучесть, и кажется, что километры в них расплетены не на одну жизнь вперёд. Но преувеличение – это паковские заёбы. Цикличные и неоправданные, по большей части.
– Оно самое, Хва, – вторая вежливость за это время, когда Ким взглядом промазывает по содержимому своего столика, а Пак просто кивает на согласие.
– Хотя бы спиваться вместе, – за последнее «вместе» прокалывает мимолётно и резко, а пальцы промахиваются мимо ожидающей руки. Но Сонхва не акцентируется на этом, пришибленно переваривая вылетевшее. Ирония подбитая, а сухость во рту отчего-то адовая.
– Ты увиделся с Ёсаном?
– Да, – два глотка и прямым взглядом. Гранённость условностей трещит. Трещит уже давно, крошится по вам обоим, но держится эквивалентно этому разъедающему упорству.
Пак не ответит уже с точностью, что это всё – стабильно. Ведь таким оно оставалось очень продолжительный срок. Ахуенно продолжительный. Улыбка странная, смахивающая на оскал. Ким перемены в этом не понимает.
– Подробностей хочешь, Джун?
– Если они полезны. Со мной Ёсан старался общаться отстранённо, – Ким ровно подаётся на этот диалог. Ровнее, чем паковская натура "выгибать кости" по случайности слога.
– Со мной почти так же. Но у него был срыв, – Хонджун напрягается на знакомой формулировке, глазами всматриваясь в неизменную гладкую привычность молодого лица. Какая-то схожесть между ними не нашаривается. Но Ким не хочет знать, была ли она возможна.
– Срыв? – старательно скрываемая в голосе "проваленность". Пак её, кажется, не замечает, но странно затихает на три секунды, глядя на Хонджуна со смесью подозрительности.
– Ты к нему именно тогда и приезжал... Блять, чтоб... – Сонхва издаёт подобие смеха, всего несколько выбросов, и один вновь прицельный на посеревшего Кима. – Я понял, о чём ты, Джун. Но я не спал с ним, – улыбка травящая, совершенно не подходящая по случаю.
– Извини, – глупо отрицать, когда рука дрожит. Так же глупо, как и спасаться вблизи ошпаренной "мозготочки". Подрываться на пройденном нестыдно, но объясниться тянет. Только с Паком и тянет.
– Проехали. Я понял, – заминается, потому что мнимая голодная подачка ревности импонирует. Сонхва не собирался о таком предполагать, но сучья логика подвела к этому безпросчётно.
Ким неопределённо жмёт плечами. В баре немного душно или же дело не в этом, но плевать совершенно. Стаскивается кожаная куртка, оставляя гонщика в одной футболке. Пак соврёт, сказав, что не наблюдал за этим дольше положенного.
– Мне осталось два дня, – слетает так просто, когда голова за этим не в ответе. Ким вздрагивает, не до конца понимая смысл фразы. – И Мин уедет.
Повисает тишина неопределённого срока, замешивая вас обоих в свою лепку случая. У одного – выдох слишком долгий, у второго – понятливо-грудной. Но оба об этом не сговариваются, опускаясь разом плечами.
– Как давно ты с ним виделся? – Сонхва округляет глаза, чертыхается, что это выдало, а затем пытается воссоздать свой прежний барьер. Вот только его давно уже не воздвигали. Рядом с Хонджуном падало всё. И он в том числе...
– Пять дней назад, – ударом по каждому слову, хотя они были всего лишь прошепчены, как будто могли испариться от такой лёгкой озвучки. – Я тебе не гово...
– Ты не стал бы один появляться здесь все выходные, Хва... Я не слепой, – стоило ли об этом говорить, когда ослеплённость была спрогнозирована намного раньше. И Ким от неё отряхивался, а она не спадала.
– Мин уверен, что я с тобой спал, – глухо и с долей сожаления. И Киму даже не послышалось. А хотелось бы.
– Он ведь прав, – паковские глаза дважды за эту ночь расширяются в удивлении, но потом сужаются чуть лукаво и подавленно срывают шутку без оглашения.
– Ну да... Блять...заебало, – выдохом по стуку зубами о стекло, глубокие три глотка и шипение после двух секунд. – Джун... – так начинается что-то непоправимое, но жрущее уже давно. И Ким напрягается от этого простого наречения не меньше, но головы от стороны фокуса на Сонхва ни при каком своём желании не отдирает.
– Да?
– Поехали в то место, у обрыва, – рука отставляет опустошённый стакан, прокатывая по поверхности, а взгляд загорается обманчивой надеждой, что менять этой просьбы уже не стоит.
– Я нетрезв, Хва, – произносится на автомате, а на самом деле поглощается глухотой по паковскому слуху.
– А не похуй ли? – в приближённом звучании у самого носа Кима.
– Действительно...
***
Держаться не нужно. Время теперь за тебя. И Сану думается, что он и сейчас его просрёт... Ким улетел спонтанно-легко, с каким-то схожим и до рези в глазах читаемым взглядом. Схожим взглядом с самим Чхве. И напоследок сообщил, что закрывать задний вход бара не требуется. Сан не ответил, на ходу меняя два стакана со вновь наполненными, мимолётным кивком обещая выполнить эту просьбу. И Пак, скрывающийся за одним из стоящих гонщиков от направленного взгляда, выскальзывающий между движущимися в полутьме телами, лишь пару раз оглядкой обмазывал ожиданием Хонджуна, а затем исчез из бара через главный. Чхве понял. И, кажется, сам Ким одними губами едва прошептал, что комментировать этого не стоит. Но бармен не собирался. У тебя всего час и колошматящее в грудном отделе волнение. У тебя всего одно сообщение. И оно прочитанное. И оно опущено на умолчание. Но разве сам Чхве так не поступал в своё время? Последняя шумная компания завсегдатаев, что приплетена к среднему кругу привилегий от Кима, покидает это место, когда переворачивается первая партия стульев у дальнего сектора помещения. Менее оживлённый уголок, для любителей отсидеться. Сан сверяет время, что осталось до официального закрытия, сверяет часы на правом настенном стеллаже, сверяет свои мозговые нити, что правильно истолковали ход двух стрелок. А третья всегда спешащая, прямо как он сам в этот момент. Он может не прийти... «Он может солгать...» Так думает Уён, когда подрывается с кровати, одевается наспех, бесшумно вырывается из дома и, попадая не с первого раза по экрану едко светящегося, вызывает такси. На этот самоотрыв потребовался почти двадцатичетырёхчасовой день. А на повторное принятие твоей беспочвенной надежды – двадцать четыре секунды. Ты быстро сдался... Ты быстро поверил. За это бармену почему-то становится смешно. Руки заняты монотонным ведением закрытия своей смены, а голова – перемешкой односложных мыслей. Таких простых, но отягощённых отрицательным подавлением. – Сан... – тебя застукали, сидящим за барной стойкой с одним единственным другом по тоске. Стекло обхватывается чуть крепче, а лёд постукивает внутри, как перезвон твоих натянутых нервов. – Ты пришёл, – улыбка слишком криво-слепленная, она перекрывается волнительным перегоранием. Чон направляется шагами ближе и замирает у самого возвышения к стойке. – Я не сомневался, Сан, – глаза прожаривают твои уставшие и едва влажные. Две порции алкоголя не спишутся на этот эффект, как алиби, но почему-то бармену этого даже не нужно оправдывать. – А я трусил, – смешок дёргает кадык, на котором акцентируемое уёновское внимание крепнет чуть дольше. Чуть чувственней посылая свой фокус-взгляд. – А сейчас перестал? – дави основательно, зажигай это томящее по-новому. Чон ведь держится на самом краю по обходу. А давно хотелось просто сигануть и с концом. – Уён? – Хочешь, чтобы я был твоим, – на последнем срывается в тихий отклик собственный голос, но Уёну плевать, – докажи, – твоё мужское лезет смело, руки опираются о стойку за спиной, а по ней пробирает крупнокомковая дрожь. И блеф засчитывается, как безупречный. Сан соображает чуть эффективнее и резче. И Чон не ожидает такого быстрого перемещения бармена в вертикальную плоскость перед ним. Стул отодвигается с шумным скрежетом, тело облепляется с двух сторон нависшими рабочими руками. Эта стойка изучена до мельчайших трещин, истёрта до повторов самых крепких коктейлей, осквернена гладкостью пальцев и отбоем ритма кулаков. Чхве уверено опирается на неё, не оставляя Уёну ни единого шанса просто так уйти. Никому сейчас этого не нужно. Запах донельзя заевший. Тебя, в тебе, над тобой. Отмыться не хочется, хочется в это зарыться по-грязному. Но иного смысла. Прикоснуться... Уён позволяет себе это. Уён придерживает в себе это. Уён дарит себя в этом. А Сан лишь доверяется. И это выше наклонностей резкого перепада страстей, выше заёбанной монотонности трущихся в лихорадке тел, это выше пустого вожделения, о котором так ошибался в своё время бармен. – Я не согласен на обман, – затеплившаяся ладонь ведёт по скуле, пропадая методичностью поглаживаний за ухом. Уёну донельзя это необходимо. А ещё донельзя приятно ощутить, как что-то дозволенное без сделок. – Обмана не будет. – Ты готов со мной встречаться? – давишь чуть сильнее не этим. Дыхание задерживается на пару секунд после. – С мужчиной? – жалкий надрыв тона в однослово. Оно морщится о стереотипность и жажду облиться кислотой, которая выест такое "неординарное" и далеко не всеми понимаемое значение в этой жизни. – Меня тянет к мужчине, – откровенность за обнажаемой плотью. Ты этого не видишь наяву, это предстаёт перед тобой в извращённой форме признания. Искреннего признания. – И этого я не стану отрицать, Уён. – Прекрати... – Что..? – брови сводятся в нахмуренность, пальцы наминают гладкую поверхность по обе стороны от зажатого Чона. – Так смотреть на меня прекрати! – Не могу, У... – ...тогда целуй, – и ты выполняешь свою просьбу сам. По столкновению с готовностью ответить чувствуется ярче и перенасыщенней. До боли кидает в крайность показать, как хотелось, а претило. Сан это не замалчивает, когда глубоко проталкивается сам и без внутренней придержки начинает жаться плотнее. Уён втирается в угол выпирающей стойки спиной, дискомфорта при этом почти не замечая. Теряться полезно, потому что эта полезность уничтожает иные огрехи и неудобства в лучшем моменте. А он, Уён именно так считает в эти ебически быстротечные секунды, действительно лучший. «Я не потерял своё цельное, я создал новое. И не хочу его упустить, Уён. Сегодня в полчетвёртого я готов тебе в этом признаться...» – так окрасилась нить, что не оборвалась о несбывшееся, не запуталась во лжи и не стала короткой удавкой. Так свелась дорожная полоса двух совершенно незримых друг другу, обозначив на ускорение их сближения, казалось бы, противоположные пути...***
Смех не доводит тебя до банальной точки – забыться. Эта жажда поглотить чуть более очерствевшее взымает сверхплату, за которую тебе также нечем отплатить. Хотя Пак вполне понимает, что Ким об этом даже бы не подумал... Обратное возвращение оговаривается немного двусмысленным. Хонджун зачем-то тормозит у самого байка, а Сонхва ёмко-быстро выплёвывает о том, что ему не хочется на свою квартиру. И Киму требуется на это странное въедание глазами в глаза целых десять секунд, чтобы понять, что выбор падёт в это ранее утро на прежнюю ломкость стереотипов. Хонджун не ждёт абсолютно ничего взамен. И уже давно. Пак не ждёт ничего в этой жизни в принципе... Заглушается рёв байка, остывают руки на захвате по торсу, зарождается твёрдое осознание того, что алкоголь имеет свойство выветриваться так же, как и попутный в твоих взлохмаченных волосах. Ким продолжает застывшее действие, что обломалось с последним выдохом ключа в зажигании. Стоило сменить это парковочное уединение на приемлемость отмирания. Но Сонхва вдруг этого резко не захотелось делать. – Замёрз? – оборотом головы за левое плечо, протягиваясь чуть ближе назад из-за позы. – Есть такое, блять, – пальцы-иглы, по открытой кожаной вовнутрь и поддевая едва замятую футболку. И за такое не объясняются, потому что факты довольно очевидны. И потайных не раскрыть так просто. Пак этому невъебически рад. – Пошли в бар, – секундная пресыщенность сменяется быстро уловимой пустотой. Тёплых рук по тебе уже нет. А ты их запомнить до сих пор не успел. – Переноч... – голос срывается неожиданно и с акцентируемой паковской настороженностью. – Чего застыл, Ким? – уверенно-мнимая поддержка своей неприкасаемой смущённости. Кажется, здесь обоим не по своей квадратной площади в комфорте. Но и обоим этого разрушать именно сейчас не хотелось бы. – Нам придётся спать вместе, – как же невероятно сложно протянуть такую ровность по гравию твоей нервной истощённости. – Не стеснит? – у самого хода замирает Время. Стоило лишь подтравить эту нелепую полушутку на грани личного табу. Он видится у обоих. Но ощущается отдалённо в каждом. На разной функционируемой ступени. Шкалу высот, пожалуй, рвёт сам Хонджун. – До этого не стесняло, – что-то невольно-ошибочное извлекается по интонации Пака. Но Сонхва плевал на это следом за тяжело отодвигаемой дверью... Телефон в руке мнётся уже на протяжении получаса. Рядом до остервенения далеко наблюдается кимовская спина. И строчки, набираемые в окне, резко сокращают твой смысл до пары фраз, вновь оставленных на игнор. Лучше бы забыться крепчайшей бутылкой, разделённой на двоих этим зарождаемым утром. Неправильным утром. Но Пак такого не хотел бы на самом деле. И, кажется, что умиротворённая спина на расстоянии вытянутой руки – тоже. И только бы прикоснуться... «Я приеду к тебе завтра вечером, Сонхва. И мы обо всём поговорим», – так поэтапно замирало "кровобитное", от каждого прочитанного раз за разом слова Сона. Сонхва хотел бы сейчас разорвать себя надвое, чтобы оба желаемого стали чуть реальнее его несбыточного. У тебя в запасе лишь день. И гонка сомнений в нахуй... – Спокойной ночи, Джун, – не-лишнее в вопросе умышленно-важного. Голова оборачивается на прежнюю недосягаемость кимовского тела. – И тебе, Хва... – голос шепчет ровной струной, до звучания которой не подкопаться. Но струной едва держащейся. Утро бессонное, движения в дремоте осторожные. Своё – уже чужое, а, наоборот, было проще. Лишь бы уснуть в этой тишине немого выговора. А он давит по обоим одинаково. Одинаково глухо...
