You'll Be Mine / Ты будешь моим

И уже на чёрное не положишь белого, И на белом чёрное не взрастёт пятном. У тебя остались одна горстка серого И твоя нужда поглотиться в нём.       Теперь ты с уверенностью называешь свои вещи по именам, им предназначенным. Утро кажется одним из лучших, его рука кажется совсем лёгкой в обхвате по тебе, его громко-щекочущее дыхание кажется самым приятным на самом деле. Кану всё это «кажется» хочется переложить в огромную сумку «уверен», собрать остатки своих потрёпанных мыслей, пуститься куда-то в неопределённость, но не выживающего характера. В перезарядку своего существования. В место, что не станет домом, а станет чем-то иным. По разряду особым, но тоже временным.       Отпускать – поистине невыносимая трёпка. Границ нет, а интервалов на передышку отводится по грамму на каждый нерв. А ты их заебался считать, теряя связи по чуть-чуть и ощутимо в болевом. Подготовка была тщательной, а Ёсан даже не успел её завершить. На колени упали вовремя... И теперь эта извращённая ирония будет напоминать тебе о том, что в грязи опускается не всё. В грязи опускаются не все...       Копошение более частое, переворот к Чону лицом необходимо-важен. Уловить заново то, что посерело в твоей голове, снова мысленно подняться и впитывать, впитывать, впитывать. Ёсан уверен, он способен на это с достаточным сроком. И ему хочется думать, что и Юнхо – тоже.       – Я чувствую, как ты смотришь, – хрипотцой ото сна, с закрытыми веками и предательскими уголками у губ.       – А я просто чувствую, – взгляд отяжеляется, но голос не поддаётся на "умерщвлённо-засекреченное". Ведь его уже нет. Кан всё ещё к этому привыкает, полагая, что невозвратное было самым действенным в его опыте. Но этот опыт породил страх, за который переламывалась не одна кость. Срастание медленное, а первый шаг к нему – откровенный. Юнхо открывает глаза и не смеет его пугать. Оба не смеют.       – Когда-нибудь ты мне расскажешь, – это не вопросительная формулировка, это акт принятия «твоего» за «своё». Чону это не менее важно, чем дышать в это воскресное утро на расстоянии пары сантиметров от Кана.       – Когда-нибудь расскажу...       – Но я не уверен, что буду к этому вправду готов, Ёсан, – признание в слабости твоего личного вакуума понимания – это доверие на уровне мозговой пересортировки данных.       Чон к такому готов довериться, но Кан знает, что шкура потасканной ноши ничто по сравнению с её конечным лощённым видом, принятым за постоянное и неизменное с начальных времён. Падать небольно, когда готов. И Ёсан в последнем постарается.       – Быть уверенным во всём невозможно, Юн~и, – в волосы рукой и диким желанием притянуть к себе ещё ближе. Настало время, когда Кан имеет на это полное право. На право своих желаний.       Рывок вперёд, как по сигналу. Безумное обоюдное поглощение. Неважен вид, утренняя мятость и естественное дыхание. Неважен ни один из этих пунктов. Главное, дорваться до того, что теперь точно стало твоим. Вы обещали это друг другу, вы топились вчерашней солёной влагой перед друг другом, вы стали ещё ближе друг для друга. Мелочи не берутся в расчёт. Обтаскивается многая шероховатость. Молодость остальное вполне подлатает...

***

      Это не назовёшь утром. Тем, которое ты ожидал. С третьей попытки на почти разряженном высвечивается 11:34. И это почти нормально, и это почти не передаётся ничем внутри, кроме пустого принятия данной реалии. Но она видоизменена. Она чуть более насыщена, отягощена осмыслением и грубой правдой. У Пака в голове она идеальна сложена – в замесную кучу с ошмётками, собранными горяченькой с пола. Разобраться не разобрать. И нахуй надо по этой самой правде – полагалось внутрипаковскому чутью. Но у него остался день. И правда должна быть озвучена...       Джун спит крепко и очень глубоко дышит. Лицо направлено в самый угол подушки, растрёпанность безупречная, а рука поверх постели контрастирует с чёрным на уровне идеально-мертвенно. Сонхва это нравится. Сонхва это рассматривает как что-то новое для себя. Что-то правдивое.       Этот человек говорил тебе, что переучит тебя любить. Этот человек ни на шаг не отступал от своей цели. Этот человек заставил тебя ему довериться. Этот человек смог сделать намного больше, чем первый пункт. И Паку стыдно признаваться в этом. Не себе, нет...       Путаться было не в чем. Путаться было незачем. Путаться было не в ком... Лови три пули – гаси трёх лгунов. Заверни удачную сделку на освобождение от навязанных тобою сучьих принципов. Отойди от них впервые. Разберись с оставшимся без лишнего прицепа. И будь хотя бы с собой сейчас честен.       Осторожные пальцы по его ладони – это первое открытие. То, от которого не одёргивает в поту, как от чумы. Оно добровольное. Оно искреннее. Кима дёргает мелкой мимикой, зрачки бегают за веками так быстро, что не уследить, а грудная клетка учащённо начинает выдалбливаться из-под футболки. И глаза неохотно разлепляются, ещё не до конца осознавая действительность этого похмельного полдня. Пак его успел осознать в 11:34. Но прочувствовать, как следует, смог только сейчас.       – Доброе, – непривычным голосом, потому что мягким.       – Доброе...Хва, – концентрироваться сразу и на всём сложно. Голова немного пульсирует, забивается слух от резкого поднятия на локтях, шумит отдалённым свистом происходящее на уровне зрительного фокуса по своей накрытой руке.       Пак как будто не замечает этого неудобства, мнёт кимовские пальцы ещё сильнее, смотрит глубже и как-то пугающе. Хонджун такого не ожидает. И целесообразно для самого себя старается выждать эти нужно-молчаливые секунды, чтобы прервать это.       Сонхва отпускает свою давку самостоятельно, переворачиваясь на спину, бездумно глядя в отливающий багровым сплёвом потолок. Сравнение донельзя абсурдное, но глазу вид не портящее. Ким повторяет его телодвижение, запрокидывая одну руку.       – Я вчера был счастлив, – грохается на пол твоя уверенность в обратном. В том, что утренние диалоги с Паком идут вразрез с такими словами. Это пройдено, это пережито и напрочь выветрено после стольких препирательств и матерного оскорбления. Хонджун вполне был бы удовлетворён фразой в обрубающем стиле наподобие: «То, что вчера было, нихуя не значит, Ким». И этого было бы достаточно, и это стало бы принято, и это не заставило бы тебя резко впериться недоумением в точёный профиль справа.       «Я вчера был счастлив. Такое бывает редко в последнее время. И у меня как-то с таким в жизни не подворачивалось встречаться...а вот вчера было…» – дежавю на третий заход. Хонджуна неконтролируемо тянет улыбнуться. И он это делает.       – Ты вправду помнишь или ведёшь дневник? – лёгкость, с которой Хонджуна несёт на этот диалог, встречается той же монетой.       – Забиваю татухами на жопе, – секундная пауза и разрывающий обоюдный смех.       – Было бы оригинально, – взглядом-липкостью, такой нежно-мажущей, что Паку повезло лишь с тем, что он его упустил, повернувшись позже лицом к Киму.       – Не оригинальнее, чем твоя, – резкая смена эмоциональной системы. Оба осели в тупик.       Пак не замечал до этого, что у Джуна настолько уставшие глаза. В этой синей пыли у самых краёв переносицы можно уже топиться, подметая снизу серость припухших кругов. Хочется задать вопрос, который бестолков, хочется открыть свой рот и убедиться, что твоя виновность здесь ни при чём, хочется захлопнуться следом за первыми двумя пунктами. И Сонхва оба сразу опережает.       – Я больше не могу, Хва, – щелчок за вылетом слов-образований. Кадр-наслойка. Даётся ровно три секунды на переваривание, а затем продолжается чуть уверенней. – Не стану строить из себя парня, которому всё равно, – улыбка рвущаяся, но какая-то безысходная. Пак продолжает передыхать на каждый слог. – Мне хочется тебя забыть, – данное желание естественного отторгаемого принципа. За него билось всё.       За него бились все?.. Сонхва не уверен, что такое проходит за пару дней. За таким идут неспешно, ползут целенаправленно, усмиряют перекрёстных демонов по дороге. Ким решался на это давно. Возможно, с самого приезда Сона. Возможно, с первой открывшейся ему кимовской искренностью: «Наше общение сложится неравным, Сонхва... Ведь так я не перестану надеяться на что-то...» Возможно, с последнего громкого плевка беспочвенной низости: «...не я к нему ебаться ездил...»       Все три пункта уже неважны. Стирай всё разом. Потому что решение было принято. И не в твою пользу.       – И тебе тоже не хочется надеяться, Хва, – пальцы нащупывают. Пальцы сплетаются. Пальцы не вырывают. – Ты боишься...       – ...Нихуя я...       – ...себя.       Паковский голос останавливается. Один – ноль. И спорить бессмысленно. И Сонхва знает, что Хонджун о таком имеет представление. Раскрываться не нужно. Ты итак оголён.       – Минки ответит тебе. Я знаю, – перебирание по сжатым в кулак косточкам, но так бегло-мягко-бегло, что хочется его разжать.       – Уже...       – Люби его, как и обещал, – и рука убирается от паковской.       Ким приподнимается в позу сидя, задрав край измятой футболки, мнётся на месте, как чужой в своей постели, проводит нехарактерные ему движения-паразиты по синим волосам. Пак всё это время ничего не произносит. Он сверяет свою правду. И у него она выходит другой...       – А ты? – глупо вылетело, уродливо сжалось, продрогло в горле. Глаза не ищут контакта, потому что разом ослепли багровостью последних минут в потолок.       – Я буду жить дальше, Хва. Как и все...       «Как и все...» – обрывает перетяжку и захлопывает перед тобой барьер. За ним будет всё то же. И адреналин в крови по пыльной скорости, и по градусовой насыщенности, и, самое немаловажное, по человеческому теплу. Но не твоему. За твоей границей будет всё. Всё то же. И все те же. Но не будет уже его...       Правда резко кажется несущественной. Её долгая и тянущаяся обмозговка – тоже. И шлётся она нахуй слишком легко для таких моментов, что называют не иначе как решающими. Для Пака он не до конца усвоен, как замечает притихший и задавленный Джун.       – Пошли меня нахуй в последний раз, – смешок вымученный и осторожный. Руки, сцепленные на коленях, пережимают свои локтевые углы. Ким сам пережат, но этого почти незаметно. – А затем попрощаемся, Сонхва.       Пак поворачивается под конец фразы резко, обдаёт нечитаемым и проникновенным. И с такой силой переживания в глазах Хонджун Сонхва ещё не видел. Это даже не переводится в эквивалент понятного. Это приковывает с паузой на «запомнить и перетереть». А в какую из удобоваримых субстанций или твёрдостей – останется в разрешении на потом. У Кима этого «на потом» останется ещё много. Ему для детального самокопания вполне хватит.       Дежавю хлыщет второй залпом, когда паковская худая спина поднимается с кровати, поворачиваясь к лицезрению Кима. Спешное и нервное одевание вместо размеренного и дико-интимного. Два временных образа контрастят невообразимо, но от обоих хочется замереть. Такой Сонхва незнаком Хонджуну. О таком Сонхва Хонджун никогда и ничего не знал. И в таком Хонджуну неимоверно не по себе.       Ким не закрывал заднюю обходную, потому что этот сценарий до побеления теперешних кулачных костей рассматривал сквозь девяностодевятипроцентную вероятность того, что она пригодится. Через неё уйдёт Пак. И за ним не последует Ким. Впервые...       – Последнее нахуй я оставлю для себя, – и хлопок в кимовской спальне раздаётся оглушающим приговором на оттянутый неизбежный конец.       Хонджун знает, что Сонхва уже не придёт. Хонджун знает, что крепкие отношения должны выстоять. Хонджун знает, что умерщвляет больную надежду...