You'll Be Mine / Ты будешь моим

      Под тебя подгоняется само время, сама атмосфера и рука на предплечье, о которой ты жжёшься вдруг непривычно и нервно. Никто не знает об этой немыслимой трагедии в несколько актов, паре затягов и солёной выдушине под самый конец. Никто не знает правды...       Кан осматривает зал на предметы изменений и новых лиц. Но сроки, сжатые в перемотанную вокруг шеи плёнку, остались неприкосновенными. Остались прежними.       – Бар тебя ждал, Ёсан, – шёпотом на ухо, придыханием касаясь самой мочки. Это специально-ленивое подтверждение твоей искренности слов и их заручением на крепкое и такое простое толкование по случаю.       – Это место всегда ждёт запутавшихся, – оборот чуть левее, мазаясь намеренно о подбородок и ожидая некоего смелого жеста губами в ответ. Чон перебирает варианты на устранение лишних глаз, но эти глаза не узреют даже толики всей остроты от лёгкого касания по кановской скуле и чуть ниже.       – Значит, оно выполнило своё предназначение? – Юнхо ловко подмигивает, заряжая своей неповторимой и вновь размеренно-тёплой энергетикой. Ёсан в ней готов купаться до изнеможения, до притирания красных пятен по телу, до самой горячей температуры в этом до боли родном отрешённом месте.       – Не совсем...       Улыбка резко сплавляется с беззаботности, а взгляд отяжеляется в несколько шкал разом. Кан захватывает в своём поле зрения Кима. Тот ошалело сметает алкоголь, которого даже в пятничные смены бывает в разы меньше на его приватном столике.       – Это должно прекратиться, – тебе знакомо это близкородственно и по-глупому всецело. Охват на размеренность погружения до утопных оснований. Кан выполз. Но Хонджун следует иной стратегией...       – Что? – голова выискивает точку обзора, на которую нечитаемо вперивается Ёсан.       – Тяга к снеданию, – голос поджимается, но волевая сила даёт разумного пинка на самоцель. – Пойдём наверх, Юнхо...       – Понял, – перецепка взгляда на ракурсе синего андерката выявляет кановскую обеспокоенность. Чон косвенно понимает, что этот вечер сложится в другой атмосфере. Но время не упущено, когда распределено верным курсом...

***

«...Легко ненавидеть, когда некого любить, Сложно вообразить, о чём я думаю, Сложно уследить, когда я начинаю гонку. И сейчас всё кончено, более чем. Я лишь жертва, поражённый этим недугом, Я лишь воспоминание, что медленно стирается, И только одинокий меня поймёт... ... Я буду держаться подальше От той боли, которая меня породила. Мне не сбежать от всего, Что было сказано и сделано. Я столько боролся С минувшими днями, Но не могу вырваться из этого плена... ... Даже не пытайся спасти меня сегодня ночью...» (с) Hollywood Undead – Save Me       – Джун? – их незамеченность за полной ошалелостью кимовских глаз прошла с травящим нутро успехом. И Кан не предвидел ни одной перспективы хотя бы на долю этого двойного переступания в тот же омут...       Кадры всплывают хаосом, разбросанными фотографиями по полу и самым искренним выражением боли на лице. Чонхо неимоверно фотогеничен. И в ту роковую ночь Кан в этом убеждался не раз, пока отдирал дрожащие руки Хонджуна от смятых пропечаток. Ёсан уже знал обо всём. Но исповедь стала услышанной из первых на то уст, и перенятая боль стала восприимчивой на новую стадию их извращённой формы дружбы. Эту грань единожды стёрли неправильно, а Кан бы хотел всё хранить в своей пересыщенной голове без помарок...       – Он пьян, Ёсан, – ладони несильно бьют по расплывшемуся в бесформенность сознания лицу, – в стельку.       – Джун! Эй! – кановские пальцы охватывают кимовские скулы за отступившим следом Чоном.       Глаза дёргает в прищуре, размытость границ даёт красок перед собой в расстоянии пары сантиметров. Ты видишь не те губы, что едва разборчиво для тебя стараются достучаться. Ты ощущаешь не тот запах, что приятно контрастирует со спиртовой заглушкой в носу, но улавливается мужским парфюмом отчётливо. И даже как будто знакомым... Ты абсолютно не разбираешь эту реальность на смысловые куски.       – Это бесполезно, Ёсан, – Юнхо присаживается рядом, подпирая своим плечом нестатичного Кима, ползущего в произвольных воле-движениях. – Ему бы сначала протрезветь...       – Врежь ему, – полосованной твёрдостью об удивлённую заторможенность.       – Ты уверен?       – Более чем, – кановский корпус отстраняется с лёгким замешательством, – это срабатывало...раньше, – уже доносится до нагнувшегося над Хонджуном Юнхо. Кулак сжимает чуть крепче, но сила рассчитывается с должной на то выдержкой.       Перебор по лицу незначительный. И Чон бы соврал, не почувствовав бы сейчас некую возмещённую утрату достоинства за проигрыши. И гоночное мышление слетает рандомно, перелетает за дрогнувшую в сторону голову Хонджуна, отпускает как-то легко-переходяще. Но Ёсан не даёт и пары секунд на это переваривание, отстраняя Чона подальше. У Кима сводятся в болевой ощутимости брови, а с губ слетает едва шелестящее шипение.       – Джун, слышишь меня? – мягко. Это слишком мягко для него. Для чоновских ушей аналогично. Но слои не мажутся, верёвки не натягиваются, а лишнее в голове не оседает. Юнхо бы сделал для Уёна то же самое...       – Зачем...так бить... – встряхивание спутанными волосами, запускающейся рукой в висок.       – Прости, – крошить и собирать, крошить и собирать... Грязи в этом нет, но натасканная за эти долгие месяцы сноровка тебя вынуждает обливать достоверным сразу. – Упиться в хлам снова кажется единственным решением? Да, Джун?       Мягкость испаряется по щелчку. От непривычной давки по слуху у Юнхо самого непроизвольно опускаются глаза, следом за самим Кимом.       – Вместе... – эта улыбка – единственно-аномальное явление сейчас. Хонджун переводит свои всё ещё плывущие глаза с одного на другого, захватывая с каждого ответного взгляда понимающую ноту.       – Да, Джун... Мы снова вместе, – Юнхо не видел в себе прежде этой бескорыстной жажды в помощи. Своей личной помощи. Помощи человеку, которого откровенно перед самим собой недолюбливал всё это время. Этот человек перед ним сломлен. Этому человеку перед ним всё ещё хватает силы это отрицать...       Ёсан молчаливо глотает всё переменное на уставшем до посерения лице. Пальцы водят по всему, до чего имеется смысл дотрагиваться без подтекста. Согнутые в приседе колени не чувствуют личного неудобства. Вновь оказавшийся рядом бывший гоночный соперник не возводит на этом замершем временном промежутке неловкого молчания. Все отчего-то всё понимают...       – Я теперь могу...спокойно уйти, – улыбка трогает опущенные уголки, стараясь оживить потускневшее. Но натяг обваливается. Ким не может отобразить что-то положительнее пустого выдоха слов из себя. Они ровные и не отягощённые ничем, кроме провальной боли.       – О чём ты?.. – оба взгляда намертво приковываются к обладателю синего отблеска потускневшего.       – Переоформлю доверенным...другого. Когда найду, – лёгкая подача, с которой этот абсурд слетает с языка, не передаст внутреннего сопротивления на вжившуюся подкожно привязку. О таком не говорят, когда не уверены. И Ким понимает, что данное хотя бы кому-то слово должно будет стать исполненным. – Я оставлю бар, Ёсан~и... Я оставлю его хотя бы вам, – вторая прикованность двух пар глаз обоюдно закрепляется и не смеет сдвинуть намертво сложившуюся тишину их трилогии на уединение.       – Джун...       – ...Я знаю, – рука поверх кладётся уверенно, но промазывается чуть мимо с первого раза, потому что алкоголь снова берёт верх после резкого толчка адреналина, – знаю, что делаю...       – Ты бежишь, а не делаешь, Джун, – новая порция грубого давления. Кан не измеряет своих пределов, не даёт послабления.       Когда пальцы Ёсана хватаются за изрядно выспиртованного Кима по клочкам отворота чёрной футболки, тот не предпринимает ничего из ответного назначения. Этот взгляд до отлива крови с лица знаком. Нахальный и терпко-отстранённый. Опустошающе-вмятый и непривычно родной.       – И похуй, – этот "паковский" взгляд выжигается на пьяном помутнении следом за приевшейся и до боли слуха выученной фразой. И Кан понимает, что привязь не ослабла, а только врезалась глубже, с долей передавки по искромсанным поперечным. С долей непринятого...       Оно ещё тёплое. Оно ещё дышит. Оно должно быть спасено?..

***

«Любовь – наркотик, и я зависим. Готов вырвать себе сердце, чтобы избавиться от этой привычки. Люди могут подумать, что я доставляю одни проблемы, Да к чёрту, я один в этом парализованном мире... ...И если мне ничего не остаётся, то я покидаю дом, Живя будто в чьей-то тени... Может, я просто рождён быть изгоем?» (с) Hollywood Undead – Save Me       «Люби его, как и обещал...» – крути оборотной, не сдерживай натиск, не обрубай конец. Он придёт сам. И Сон придёт тоже...       Пак добирался до своего района в отчётливом сознании, но руки мялись внутри тонкой чёрной кожи, готовые переметнуться совершенно в другую локационную яму. В помойку зашарпанной квартиры, за которую она ещё кое-как тянет арендную. За которую платит даже не она, если быть честными и предельно ебанутыми. Сроки невелики, но Пак не станет переубеждать. Каждый сам выбирает свою неизбежную кончину... К материнской привязанности уже ничего не привязать. И Сонхва не станет.       Своя-чужая встречает тем же запахом, той же заправленной, тем же ощущением одиночества стен. До вечера ещё прилично, до падения эмоциональной стойки «смирно» примерно пара минут, до собранности и решающего перелома своей жизни – бесконечность отрицания. Ни одна ебучая вымеренность не спасает, ни одна не готова помогать в этом. Блядское отродье левого прицела в груди. Об него билось всё...       И в него – тоже. Вернуть. Хочется вернуть прежнюю собачью привязанность, которая до беспринципности казалась единственно верной. Единственно значимой. Остальное так легко посылалось в дальнее, что поводов для "грызок" внутригрудного ритмичного не было. А потом такт сбился. И Пак об него следом...       Голова гудит отбойной пульсацией ото сна, во рту – дрянная сухость, в глазах – расфокусировка. Но слух ловит шуршание в прихожей, как волнительную музыкальную ноту с первых секунд, которую ты знаешь до дыр. Пак вслушивается в это с особым смыслом. Это и есть сейчас весь смысл, чтобы не шевелиться и напрягать в себе всё. Всё, до единого затрёпанного нерва.       – Сонхва?.. – Минки для этой мёртвой звукоизоляции проходит в спальню очень громко. Каждым шагом приближаясь на чётко-натасканный слух. Так оглушающе, что можно им вдоволь себя протравить.       Пак лежит в темноте, поворотом головы изучая силуэт, который изучать не нужно. Ты его всего выучил. Минки интуитивно нащупывает и добавляет лишь ночного, чтобы точно знать, что увидит перед собой именно то, чего ожидал. И ожидания совпадают...       – Подойдёшь или так и будешь, блять, стоять? – нервность голосовых не скрывается, Паку блеф не нужен. Он доблефовался до тошноты. С него уже хватит.       – Ты этого хочешь?       – Да.       Простая просьба, тяжёлая продавка весом, мимолётная крепкая хватка на шее. Сонхва умалишённо вцепляется в Сона и буквально мнёт его всего. Секунд проходит не более трёх, когда Минки не выдерживает своей деланной для неправильных сук отстранённости. Паку от неё только отряхнуться и впиваться своими руками дальше. Ковыряться бессовестно, разрывать неаккуратно, проглаживать до одурения чувственно. Паку нужно всего лишь быть Паком. И какая бы похуистичная мразь по этому не пройдётся, ни одна сравнений не удостоится. Ни одна не приблизится так, как может Сонхва.       – Я хочу до крови уебашить твою наглую морду, Мин...понимаешь?! – грубое проедается первосортным ядом. Сон не отвечает. Он знает, что Пак должен выговориться во всём. Он знает, что в таком правда не осядет по краям. – Мне похуй, кого бы ты мог выебать! И если бы мог! И только бы рискнул! Ты – мой...блять... – заваливание на спину, сумасшедшая отдышка бьётся из твоей по его груди.       Пак слишком придавливает под собой Сона. Тот не сопротивляется. Напряжённый вакуум мозга только сейчас воспроизводит свои ощущения. Соновские руки оглаживают уверенно-нетерпеливо. Пальцы дрожат и не скрываются под предлогом первого раза. Как в ту ночь...       – Ты так похож на него... Прошло почти два года, моя прелесть, – завороженность поглощает ярость, шипит на горячем и испаряется дымной передержкой. Сонхва смягчает свой бешеный взгляд, впериваясь недоумевающим.       – На кого, блять, похож?..       – На себя.       «Ты боишься ... себя», – кто вмешивался в твою личную мозговую устойку и крошил, крошил, крошил...? Кто заставлял мешать «своё» с «чужим»? Кто смешал эти понятия воедино? Да кто же, мать его, так тобой невзрачно манипулировал?       – Сонхва? – голос набухает по перепонкам, ощутимо тянет наружу и приятно касается по твоим приоткрытым губам. Пак этого не успевает уследить.       – Это в последний раз... – замирание на выдохе. – Это всё в последний раз, Мин? – в перерыве шёпотом, как громогласным приговором и одновременно непередаваемой сучьей надеждой на обратное. Запутанность многоуровневого характера. И за ней бьётся всё...       – Решаю не я, Хва... – мягко-точечное по каждому опущенному уголку губ. – Решаем оба, – взгляд отчеканивает твёрдостью и неимоверной отдачей ответственности, что кладётся по паковским плечам камнем. На дно идут точно так же...       – Не хочу жалеть, что боялся, – руками по лицу, немыслимым по переосмысленному, обратно в прошлое с промоткой той же искренности. – Хочу запомнить...       – Запомнишь, моя прелесть, – у Сона впервые срабатывает рефлекс ответного «оттаивания» в отражательной манере. Хотелось иначе. Хотелось разговора и ставок на «да» или «нет», на отрицательное с перетягом в положительное, на выясненное и решённое до твоего отъезда.       С Сонхва сейчас этого не выходит. С таким вновь потерянным, нервозным и злым. Последнее услеживается сквозь пальцы мимо, но отдаётся по соновским губам утяжелённой пропиткой. Пак целует садняще и терпко, вымазывая слюной весь рот, не давая дышать ничем, кроме его самого. Учись так. Минки когда-то мог...       Минки когда-то многое мог. Но вдали от него. Под занавесом настаивающейся обработки данных, под выжиданием лучшего момента на лучшую жизнь. Сон хотел предоставить её для единственно-цепляющего его человека. Для того, кто не умеет благодарить, но умеет показывать это иначе.       Сонхва это показывает. Прямо сейчас и со всей своей искренней выпотрошенностью. Со всей наработанной за упущенные годы чувственностью. Оба понимают, что перелом случится. Он уже растёт, давит по стенкам грудного, просачивается трещинами, от которых обоюдные шейные зализывания не спасут. Но попытки неисчерпаемые. Глаза ненасыщенные. Руки несвязанные. Глотай всю побочку и верь, что она пересортируется самостоятельно в полезный недуг. Верь, что эта ночь всё спасёт...