Со дна

Еще в школе на уроках межпланетной истории рассказывали, что изначально праздник носил название Омни-Алтол, но тринити, как и Лето, столкнулись с проблемой полнейшего непроизношения японцами буквы «л», и название постепенно трансформировалось под особенности языка в Омини-Аштору. О том, насколько сильно в земных реалиях претерпели изменения традиции его празднования, известно было мало. Буквально оккупировав Землю, на свою планету тринити пускали только небольшие научные группы, да и то лишь в определенные, четко оговоренные в международной декларации периоды. Ссылались на слабость человеческой физиологии, неподходящую атмосферу, слишком сильно ушедшие вперед технологии, знание которых может в корне изменить ход земной истории и привести к непредсказуемым, необратимым последствиям. В общем, как всегда, для вида заботились о «братьях меньших», а на деле умело охраняли свои секреты и делились только тем, что было выгодно отдать. Слухи же ходили разные. Фантастические о том, что на Тринити действительно есть восьмирукое существо, которое живет на вершине горы, как тибетский лама, и в месяц, на который выпадает празднование, нуждающиеся совершают паломничество к его храму. Пикантно-возмутительные о том, что Омини-Аштору принято праздновать голыми, словно бы обнажая перед великим божеством все свои помыслы. И даже пугающе-кровавые о том, что в этот день на Тринити приносят многочисленные жертвы. Но как бы то ни было, в крупных городах земного мира все проводилось гораздо привычнее и прозаичнее, хоть и с впечатляющим размахом. В Центрах и вблизи них над площадями и крупными пешеходными улицами натягивали полупрозрачные купол-визоры, по которым транслировались фильмы, прославляющие величие восьмирукого Омини, его же изображали катающиеся на высоких платформах механизированные куклы, из чьих рук щедро летели по сторонам тринитианские конфетки, приносящие благосостояние. На высоте второго-третьего этажей метались рассыпающие нечто вроде воздушного риса аэроботы. Тут и там были установлены сцены, где под живую музыку воспевались благостные дела Великого, а прямо среди толпы небольшие актерские труппы устраивали о том же театрализованные представления. На перекрестках за ночь накануне праздника «вырастали» деревья из какого-то особого материала, на вид здорово напоминающего гофрированную бумагу. На их ветвях гуляющие завязывали ленточки с желаниями, а когда на улицы опускалась темнота, деревья поджигали, и они красиво сгорали без ущерба для окружающего, таким образом передавая желания непосредственно божеству. Ну и, конечно же, повсеместно трепетали на ветру флажки, ходили неповоротливые ростовые куклы, сыпалось конфетти – все, чтобы было еще ярче, суматошнее и веселее. Лето и Н-Янг, пользуясь тем, что снег совсем прекратился, побродили немного по окраинам, но тут смотреть оказалось практически не на что, а до более приличных районов пешком они догуляли бы разве что к вечеру. Пришлось разориться на такси, и через каких-то полчаса водитель высадил их в совершенно другую атмосферу. Словно они не район сменили, а город. Это был еще далеко не Центр, но все атрибуты празднования, а также толпы веселых горожан наличествовали в полном объеме. Влившись в пестрый поток, Лето в компании Н-Янга пошел в сторону площади, над которой мерцал и переливался приглушенными красками купол-визор. Движение для машин здесь временно запретили, и можно было в кои-то веки спокойно и безнаказанно шагать прямо посреди проезжей части, справа от которой уличный оркестр бойко играл национальную тринитианскую музыку, а слева четверо артистов давали театрально-цирковое представление. Лето то и дело поглядывал на взмывающих в воздух и изгибающихся под немыслимыми углами тринити. Чего-чего, а грации и изящества у них было не отнять. Н-Янг шел слева, в поле зрения. Даже не шел, а будто бы плыл по воздуху или ехал на гироскутере. Оба они молчали, но дразнящее ощущение, что эта прогулка – практически свидание, не покидало Лето ни на миг, а едва уловимый аромат тлеющего табака, минуя разум, рождал разливающееся от солнечного сплетения тепло и легкое возбуждение. Прямо на них, заставляя поток гуляющих сдвигаться в стороны, медленно ползла платформа с куклой в виде разодетого в зеленый и алый хитро улыбающегося Омини. Двумя верхними парами рук он разбрасывал маленькие конфетки, а две нижние пары традиционно держал скрещенными. Лето всегда подозревал, что в этом есть скрытый смысл. Например, на Тринити у этих фигур действуют все руки, и верхними бог раздает, а нижними загребает обратно больше, чем отдал, но на Земле этот прикол не оценили бы, и потому пришлось делать куклы со скидкой на ментальную цензуру. Поймав несколько конфет – разноцветных шариков в прозрачной оболочке, которая распадалась при нажатии, как скорлупа ореха, – Лето передал пару Н-Янгу и сам, подумав, расколол и съел одну. Благосостояние никому не помешает. Не зря же тринити раздают это угощение бесплатно – понимают, что чем выше доходы землян, тем больше можно будет с них содрать. Язык словно хорошим коньяком ожгло, а следом проявился легкий сладковато-цитрусовый привкус. – Ты совсем другой. – В смысле? – Лето обернулся, продолжая причмокивать, чтобы получше разобрать составляющие вкуса. – Стал выше. – Н-Янг сложил короткий знак. Помедлил, видимо, подбирая слова. – Не ростом. Ты стал выше духом. Поднялся. И мне нравится, что я могу видеть твое лицо. Это правильно, ведь на тебе нет вины, из-за которой хочется скрываться. Лето отвел взгляд. Янг уже второй раз за сегодня говорил приятные и очень важные вещи, открыто, без обиняков, в свойственной ему простой манере, но Лето не знал, что на это ответить. «Спасибо»? Глупо. «Ты прав»? Хвастливо. «Рад, что нравлюсь тебе»? Ближе всего, но слишком лично, до такого уровня откровенности он еще не дорос. – Слушай, а вот эти штуки, которые ты пальцами складываешь, это зачем? – Каждый раз переводя тему, Лето рисковал показаться Н-Янгу глухим или бестолковым, но пока ничего не мог с собой поделать. – Это привычка. У нас на планете очень слабо разносится звук, и зачастую мы говорим так, жестами. К тому же ваш язык непривычен для меня. Трудно подбирать нужные слова – слишком много тонкостей в понимании каждым конкретным индивидом того или иного сочетания. – Ах, вот оно что. – Платформа с тихим шуршанием прошла мимо, и Лето с Н-Янгом, повинуясь движению толпы, вновь сместились на середину. – А давно ты на Земле? – Чуть больше вашего года. Да и то несколько месяцев просидел на корабле, собирал информацию. – Серьезно? И как? Как тебе тут? Н-Янг помолчал, бросил короткий взгляд на разразившуюся хохотом компанию школьниц чуть впереди и снова посмотрел на Лето. – Прости, я не хотел бы задеть чувство твоей общности с соплеменниками, но мне здесь странно. Сложно. Совсем другой образ мысли, реакции. Огромный спектр эмоций и круг интересов. – Так разве это плохо? – усмехнулся Лето. – В некоторых проявлениях да. – Н-Янг подбирал слова осторожно, видимо, и правда боялся обидеть. – Если в сферу интереса одного человека входит частная жизнь или же особенности другого, не всегда даже близко знакомого – на мой взгляд, это неверно. Земляне очень много судят и оценивают, даже то, в чем не являются экспертами. Мнение других также определяет их поведение. И в конечном итоге вопросы и процессы действительно важные, первостепенные и глобальные остаются без должного внимания. Это как… Прости, мне нелегко объяснить. Как песчаная буря на дне воронки – очень много хаотичного движения без понимания сути и направления. Лето по большому счету был согласен, но все равно почувствовал желание как-то защитить свою родину. – У вас, можно подумать, иначе, – бросил он недоверчиво. – Иначе, – спокойно подтвердил Н-Янг, вертя тринитианскую конфетку в затянутых тканью пальцах. – Вы идете от частного к общему. Сначала то, что выгодно одному индивиду, а потом уже то, что выгодно всем. Мы же от общего к частному. Первичны те законы, которые сохраняют общий порядок, а уже в оставшемся пространстве каждый строит свою личную жизнь и может позволить себе делать это без оглядки на мнение других, потому что это то, что других не касается. «Ну да, – промелькнула в голове ехидная мысль, – ударный труд ради всеобщего тринитианского обогащения во главе стола. Что есть, то есть, тут не поспоришь». Однако к Н-Янгу ярлык стандартного хапуги-тринити ни в какую не клеился. Он был другим не только внешне, но и по характеру, взглядам, и от этого Лето терзал ощутимый когнитивный диссонанс. Вот если бы под его рассказ представить другую планету, другую расу – как было бы интересно и увлекательно узнать о них побольше. Тем не менее, речь шла именно о Тринити, и выкинуть этот факт из головы никак не получалось. – Звучит несколько утопично, – стараясь не скатиться к каким-нибудь конфликтным формулировкам и высказываниям, заметил Лето. – Что это значит? – Ну, вот есть реальное мироустройство, то, в чем приходится вариться каждый день, а есть некое представление о том, каким оно должно быть, чтобы всем жилось гораздо лучше. Это и есть утопия. Идеальный мир. – Я понял. – Глаза Н-Янга над маской прищурились, и от этого возникла иллюзия, будто он улыбнулся. – Для вашего мира это, пожалуй, действительно утопия, но для нас это данность, норма. К тому же и наш мир не идеален. У нас тоже достаточно сложностей и драм, но они… другого рода. Наблюдая за вами, я узнал, что вы можете быть в отчаянии от того, что сломалась машина или накладной ноготь. Плакать из-за проигрыша спортивной команды или же испытывать эйфорию от ее победы. Повторюсь, у вас огромный спектр эмоций, и они очень быстро сменяют друг друга. У нас не так. Мы менее переменчивы и более рациональны. Тринитианские параллели упорно не желали оставлять, на сей раз подбросив воспоминание о ныне покойном секретаре «ОнвэйМед» и о том, как старательно он ломал комедию, изображая сначала радушие и гостеприимство, а потом обиду и горечь от того, что Лето так грубо с ним разговаривал. Если на самом деле тринити не склоны к сильным эмоциям, эти их бездарные переигрывания становились вполне объяснимы. – Но вы ведь тоже чувствуете? – обобщенно уточнил Лето, хотя на самом деле интересовал его только Н-Янг. Ящерид качнулся ближе к Лето, пропуская настырно рвущееся вперед семейство туристов, а затем снова отступил, держа изначально выбранную дистанцию. – Конечно. Те же горе и радость, желания, сомнения. Просто поводы другие. Более… веские, что ли. – Ну... – Лагерт усмехнулся, опять ощущая себя уязвленным вкупе со всеми землянами. Получалось, что и он, с точки зрения Н-Янга, тоже был поверхностным и излишне эмоциональным. – Надеюсь, ты не против, что я вытащил тебя на праздник? Или такие события для тебя не представляют ценности? Они как раз вошли под купол-визор, и, подняв голову, Лето влился в стремительный полет над тринитианскими землями. Бескрайняя зелень трав и деревьев, розоватые горы, темные впадины кратеров и серпантин дорог вокруг них за несколько секунд вынесли его к городу, где все здания будто бы вырастали из естественного ландшафта, не имея четкой геометрической формы. – Лето, – рука тяжело легла на плечо, сжала, и Н-Янг повлек его ближе к тротуару, в сторону от основного потока, – для меня представляет огромную ценность то, что на этот праздник пригласил меня ты. Пока живу здесь, я успел понять, что для вас межличностное общение – нечто гораздо более простое и распространенное, нежели процесс совокупления. Для нас наоборот. Нам просто отдаваться животному порыву при взаимном влечении, и это не тянет за собой никаких последствий или же обязательств. Но если кто-то желает делить свое время, свое… свои впечатления, мысли с кем-то другим, то это уже гораздо более высокая ступень, это шаг к тому, чтобы быть вместе, понимаешь? Вот это неожиданность. Получается, что когда они самозабвенно трахались в пропахшей глиной, красками и растворителями спальне, это было так, ерунда, а то, что вместе пошли гулять в Омини-Аштору – огромный шаг к сближению. Вполне в духе земных пикап-мастеров и фанатов легкого, необременительного секса, но Лето к этой расстановке еще нужно было привыкнуть. Н-Янг тем временем оттеснил его к самому краю площади, и в итоге они остановились, встав друг напротив друга и почти прижавшись плечами к жилому дому. – Когда ты позвонил сегодня и предложил вместе пойти на праздник, я испытал очень сильные эмоции, – склонившись ближе, продолжил он. Аромат табака стал ощутимее. – Я надеялся, хотел, чтобы ты, как и я, чувствовал нечто большее, чем простое половое влечение, но боялся спросить тебя об этом. Мне еще слишком сложно считывать и понимать ваши реакции, и я испытывал страх от мысли, что не так тебя понял и своим признанием разрушу то, что между нами сложилось. Потеряю тебя насовсем. Я и теперь боюсь, но история с «ОнвэйМед» научила меня тому, что на этой планете нужно разговаривать. Рисковать быть неправильно понятым, чтобы не натворить еще больших бед. Так что вот, я сказал. Лето смотрел в ставшие от волнения густо-медовыми глаза, и улыбка сама собой тянула уголки его губ вверх. После этих слов первым и самым естественным порывом было предложить немедленно поехать к Н-Янгу домой, но исходя из его менталитета, это обесценило бы признание, свело все к простому желанию удовлетворить похоть. Лагерт же хотел дать понять, что ему тоже важно общение, что он желает узнать больше, стать ближе. А значит, нужно говорить. – Я, похоже, вообще разучился общаться, – с трудом подбирая слова, признался он и зашарил по карманам в поисках сигарет. – Зато все это отлично объясняет, почему мы с тобой знакомы аж четыре месяца и только недавно начали что-то друг о друге узнавать. – Узнаете вы друг друга тоже не совсем так, как мы. Мы много… чувствуем. Не факты биографии, конечно, но сам настрой, отношение, качества и стремления. Потому нам не нужно столько времени отдавать разговорам, и мы гораздо меньше рискуем оказаться обманутыми в наших надеждах и представлениях. Кстати сказать, именно таким путем я и понял, что мы с тобой одинаково нуждаемся друг в друге. Там, в больнице. Помнишь? Лето поспешно сунул в рот сигарету и поджог кончик. Затянулся, выпустил струю дыма в сторону от Янга, а в памяти стол так и бился о кипенно-белую стену и в такт ему звенели инструменты в овальном металлическом лотке. – Помню, конечно, – криво усмехнулся он. – Значит, тогда ты почувствовал, а теперь боишься? Странно, если ты умеешь считывать эмоции, ведь я… Ты мне тоже нужен. Рядом. Ну, как ты говоришь, хочу встать рядом с тобой, понимаешь? Н-Янг прикрыл глаза так, что остались гореть только светло-оранжевые щелочки. – Я утратил кое-что очень важное. Ориентир, который неразрывно связан с тем, как мы чувствуем. И чем дольше живу без него, тем труднее понимать, правильно ли я иду, верно ли мои чувства считывают окружающую реальность, да еще и на незнакомой планете. Но я точно знаю, что сейчас ты говоришь от сердца. И я знаю, что ты рядом. Он запнулся, распахнул глаза и сложил несколько быстрых жестов, в финале прикоснувшись кончиками пальцев к груди, а затем прижал их туда, где, ускоренное взаимными откровениями, гулко и быстро билось сердце Лето. И показалось вдруг, что оно передало свой ритм не только телу, но и всему миру вокруг, заставив его дрогнуть. Лагерт изумленно повел взглядом по сторонам, но раздавшиеся разрозненные вскрики и группа тут же присевших поодаль на корточки школьников расставила все по своим местам. Земля дрожала на самом деле. Н-Янг разом ссутулился, присогнул ноги и расставил руки так, будто был героем вестерна и собирался стреляться на скорость. Лето тоже напрягся, чутко прислушиваясь к ощущениям и готовясь при необходимости бежать как можно дальше от зданий. Но природа смилостивилась, не став портить праздник: второй толчок оказался слабее первого, а третий и вовсе еле ощутимым. Да и системы экстренного оповещения молчали, подтверждая, что ничего страшного ждать не стоит. – Все, успокоилось, – улыбнулся Лагерт и хлопнул продолжающего стоять в стойке Н-Янга по плечу. – Не привык к колебаниям поверхности, – сварливо отозвался тот, медленно распрямляясь. – А еще не привык к тому, что вы улыбаетесь, когда испытываете положительные эмоции. У нас это считается оскалом и выражает агрессию. – Что? – Лето попытался экстренно совладать с лицом, но улыбка от этого предательски стала еще шире. – Серьезно? Надеюсь, ты не думаешь, что я сегодня все время на тебя скалюсь? – Нет. Нет, тебе не стоит беспокоиться. Я же знаю. Прочитал. К тому же я чувствую, что угрозы нет. Но привыкнуть все равно сложно. Народ вокруг них тоже уверился, что опасность миновала, разом повеселел и продолжил свое шумное хаотичное движение. Тут и там вновь зазвучал смех и громкие голоса, а Лагерт вдруг почувствовал необъяснимый эмоциональный подъем. Его так и распирало от непрошенного веселья и необидной жалости к Н-Янгу, который в процессе ассимиляции столкнулся с таким количеством сложностей. Еще недавно он виделся кем-то вроде небожителя. Сильный, умный, держащий все под контролем, не имеющий недостатков – настоящий супергерой из американских комиксов. Но за последние дни, а в особенности за их сегодняшнюю прогулку, за образом существа из стали отчетливо проступило нечто живое, надеющееся, ошибающееся и пытающееся делать, несмотря на недостаток знаний или умений. Простое и понятное, а оттого гораздо более родное. – Да, Янг, нелегко тебе пришлось, – резюмировал Лето. – Столько подводных камней. Но, на мой взгляд, сегодня случился прорыв. Я узнал тебя гораздо лучше и, надеюсь, мы на этом не остановимся. Предлагаю двинуть вон туда, взять еды и продолжить. Н-Янг помедлил, но Лагерт панибратски дернул его за рукав пальто и зашагал к сгрудившимся посреди площади палаткам с национальной тринитианской и традиционной японской едой. Словно сбросив лет десять-пятнадцать, он безудержно хотел трогать Янга, болтать с ним на всевозможные темы, делиться впечатлениями об окружающем и вообще нахально радоваться этому дню во всех его проявлениях. Это походило на эйфорию, а обратной ее стороной обычно бывал жесткий отходняк, но Лето не желал об этом думать. Так долго и мучительно сжимавшаяся под прессом обстоятельств пружина внутри него по какой-то причине ослабла, и разом стало легче дышать, жить и верить в то, что все возможно. А в эту веру стоило окунуться, даже если потом снова придется испытать разочарование. – Ну, что ты будешь? Тринитианскую или земную? – улыбнулся он, останавливаясь между парой ближайших лотков. – Кстати, я не скалюсь. Н-Янг не оценил шутку, а, скорее всего, даже не понял ее. Глянул на красиво выложенную на прямоугольных подносах еду и качнул головой. – Мы едим только мясо и только сырое. А еще травы и то, что у вас тут называют овощами. Я так понял, что вы вынуждены лишать себя истинного вкуса мяса, подвергая его тепловой обработке, потому что ваши организмы слабо устойчивы к разного рода бактериям и паразитам, но мой организм гораздо крепче, так что я не вижу причин есть такую ущербную еду. – Ущербную? – Брови Лето сами собой взметнулись вверх. – Да как ты можешь? Сырое мясо, травы да овощи!.. А как же наслаждение вкусом? Как же тончайшие оттенки, в которых важно все вплоть до времени добавления специй и материала из которого изготовлена посуда? Как же идеальные вкусовые сочетания? Ты даже не представляешь, чего лишаешься! – На мой взгляд, вы, люди, придаете еде слишком большое значение, – равнодушно отозвался Янг, заставив поварское начало Лагерта корчиться в муках. – Нет, ты вот не пробовал, а уже… – он запнулся, уставился на разносолы лотка с тринитианской едой и, поджав губы, перевел на Н-Янга обличающий взгляд. – Да что ты мне заливаешь? Вон ваша еда – маринады, жареное, копченое! Ничего сырого и в помине нет! Разве что ты из какого-то особого тринитианского племени сыроедов. – Почему ты думаешь, что я с Тринити? Вопрос застал Лето врасплох. – Но ты же… Ты ведь… – Он запнулся и умолк, лихорадочно перебирая в уме все, что успел узнать о Янге за время их знакомства. Пытался отыскать среди этого точное указание на его принадлежность к тринити, но по всему получалось, что это была лишь догадка. Однако второй возможный вариант казался еще менее правдоподобным. – Ну ты что же, хочешь сказать, что прилетел с Кводжи? – Лето, – Н-Янг снова придвинулся ближе и склонился к нему, посверкивая медовыми глазами поверх черной маски, – я не с Тринити и не с Кводжи. Моя родная планета – Ай-Кем. – Что за планета? – Только что так соблазнительно дразнивший обоняние запах еды отошел на второй план, позабылся и притягивавший внимание купол-визор над головой. – Я о такой не слышал. – Меня это не удивляет. Уверен, я единственный ее представитель на Земле. Да и вообще на каких-либо иных планетах. Один из аэроботов завис прямо над ними и осыпал невесомыми белыми крупинками, но Лето лишь недовольно качнул головой, стряхивая их с волос. Мысли его вдруг стали очень далеки от бурлящего вокруг праздника, а в районе солнечного сплетения что-то сжималось и подрагивало от ощущения, что он стоит на грани удивительного открытия. – Янг, расскажи мне о своей планете. И о себе. Пожалуйста. Я с чего-то решил, что ты из тринити. Ну, просто потому, что брал в расчет лишь их и кводжи. У нас на Земле вроде больше никого нет. Да и работал ты на Онвэя… Ну, в общем, такая вот лажа получилась. Я был уверен, а оказывается, вообще ничего о тебе не знал. Кто ты? Чем занимался там, у себя? Почему улетел на Землю? И… И вообще, может, у тебя там семья осталась?.. Н-Янг медлил с ответом, и на сей раз по его глазам ничего невозможно было прочитать. – Давай поступим так, – проронил он после довольно длительного молчания, – сейчас погуляем, насладимся праздником, а потом отправимся ко мне домой, и там я расскажу все, что ты захочешь узнать. Согласен? Лагерт посмотрел по сторонам, вновь запрокинул голову, глянув в купол-визор, где тринитианские пейзажи сменились сценами из славной жизни великого Омини, и передернул плечами. – Может, поедем прямо сейчас? Я выбрался на праздник только потому, что хотел провести этот день с тобой, меня тут ничто не держит. На сей раз Н-Янг не раздумывал. Коротко кивнул и молча двинулся обратно, в сторону проезжей части.