Innuendo / Недосказанность

      Когда он впервые увидел её в Силе, они были совсем молоды и наивны, совершенно далеки друг от друга ментально, пусть она уже больше месяца являлась его падаваном. Всё это время он не решался так сильно открывать ребёнка для своего понимания, а она не лезла, стесняясь звёздного учителя.       Её образ был безобразно прост и одновременно потрясающе приятен: он ощущал лёгкое, тёплое покалывание на затылке, колючие искры-укусы в пальцах и пьяное головокружение после первого случайного прикосновения к ее Силовому полю.       На первый взгляд, она была полна Света — чистого, любящего, пахнущего экзотическими цветами планеты Шили, которую девочка с трудом, но помнила; Света, сине-белой краской текучего в ней, подобно рисункам на её лекку, идеального в своей невинности — но всё равно отличного от того, что был в нём или Оби-Ване — в ней сохранялся какой-то детский задор, благое недовольство миром и желание быть впереди всех, изменить эту галактику и увековечить собственное имя в летописи времён. Обычно юнлингов учат отказываться от подобных амбиций сразу после начала обучения в Храме — а впрочем, с тогрутой, как и с её будущим (а теперь уже и нынешним) наставником, методики не сработали должным образом.       Было в ней что-то ещё — сокрытое от посторонних и даже от неё самой. Нет, не проявление Тёмной стороны — это дитя вряд ли бы нашла себе в ней места, не затаенная обида и не подростковый гнев. Учитель был уверен: она не могла делать это специально — для её юного возраста было невозможно достичь того владения Силой, чтобы обманывать чутье более опытного и чувствительного джедая, а значит, сама Сила берегла её.       Но недосказанность была слишком явной — не хватало важной, мелкой детали, заканчивающий образ Асоки Тано, чья история только начиналась. — Так что же в тебе сломано, Шпилька?       Энакин нахмурился, осознав, что произнёс вопрос вслух. В свободное от войны и свиданий со своим ангелом время молодой Генерал армии клонов Республики любил порассуждать на мировые темы сам с собой, но нынешняя ситуация, а именно время (отведенное экипажу из двух человек, включая самого Скайуокера, на сон и отдых) и место (их маленькая двухместная каюта на борту «Сумерек»), не предполагали позитивное продолжение монолога.       Он обернулся, нерешительно посмотрев в сторону каюты, которую заняла его ученица.       Асока мирно дремала на твердой койке, свернувшись в небольшой клубок — разумеется, неделя лекций на Мандалоре не была утомительной, но её маленький подвиг по предотвращению государственного переворота отнял у неё часть сил. Энакин улыбнулся. Он редко находил ее настолько умиротворенной.       Проведя порядочное количество дней на полях жестоких военных действий, девочка, подобно самому Скайуокеру, разучилась отдыхать. Редко отпрашивалась на прогулки, стала брать его долю работы по техническому обеспечению корабля в свое свободное время и довольно виртуозно с этим справлялась. Детство, которого у нее и без того не было, неминуемо кончилось ровно в тот момент, когда подросток самолично лицезрела подноготную войны: коррупцию, лицемерие и потоки нескончаемой боли. Это укрепило её, создало прочную броню против переживаний и огорчений. Но во сне падаван была беззащитна: маленькие морщинки на лбу разгладились, а пухлые губы тихо дрожали в такт ее дыханию.       Ей было всего четырнадцать, когда Совет направил её, неопытную, неказистую и по-подростковому угловатую, но рвущуюся в битву, в самое пекло этой войны — на Кристофсис.       На будто бы обречённую, горящую войной планету. За это Энакин порой и презирал Совет. Даже в отношении девочки-подростка никто не подумал о её эмоциях. О её боли. О её страхе.       И вот, пару недель назад Асока стала на год старше. В разговоре с Рексом рассказала, что ей исполнилось пятнадцать. Капитан был удивлен и растроган такой откровенностью и последующей просьбой никому об этом не говорить. Никому, кроме вышестоящего начальства, конечно.       Энакин застукал его незадолго до возвращения на Мандалор. Рекс таился недалеко от ангара, в оружейной: тщательно строгал старым боевым ножом деревянную фигурку птицы конвор. Клон не смог уйти от ответа, рассказав, кому второпях готовит подарок, а Скайуокера слегка кольнуло в сердце. Он ждал воссоединения с ученицей всё сильнее. Она настолько боялась чего-то, что предпочла поделиться личным с клоном-солдатом, а не с ним — её мастером и, в теории, самым важным человеком для неё.       Энакин тихо выдохнул, неслышно подошёл поближе и сел на пол, обхватив колени руками и продолжая рассматривать свою спящую ученицу.       Невинность, чистая невинность.       Он решил сделать этот шаг первым, концентрируясь и поочередно снимая свои многочисленные ментальные щиты — конструкции из чистой Силы и решимости, призванной скрыть то самое, самое мерзкое от всех джедаев. Даже от Оби-Вана. Даже от неё.       Он потянулся к ней, надеясь, что она не проснется в момент его уязвимости.       Точно, уязвимости. После прожитых вместе часов и миссий связь учитель-ученик всё же выстроилась между ними, укреплялась эмоциями каждый раз, когда бластерные лучи пролетали в опасной близости от них. Они болтали достаточно много, но говорили — редко. Но Энакин понимал, что у бластерных разрядов и их собственных эмоций слишком много общего.       Близость, да. Зарождающаяся близость между ними была той самой вещью, которую Эни боялся больше всего. Полгода наставничества сильно на него повлияли, даже слишком. Асока была ему симпатична, Асока была практически полным отражением его самого и он знал, что действительно сильно привязывается.       Он ведь так много успел потерять за эти годы!.. Мама, приятели-рыцари, клоны, настоящая любовь, что рассыпалась каждый день их разлуки с Падме и жизни ради других, а теперь и… — Мастер… — прошептала маленькая тогрутка сквозь сон, закусывая губу.       Она чуть двинула головой по направлению к нему и потянула руку поближе к Энакину.       Она чувствовала, определенно. Где бы сейчас ни находился её разум, она чувствовала своего учителя, его присутствие. Тоже прислушивалась к Силе.       Скайуокер решил играть нечестно, но он должен. Он должен понять, что же не так, почему его падаван тоже закрылась от других джедаев. От него.       Помешкав пару секунд, он придвинулся к бортику койки и неуверенно снял механической рукой перчатку с руки человеческой, которой накрыл маленькую ладонь Асоки.       Он прикасался к ней и до этой ночи: обадривающе сжимал плечо, толкал локтем в нелепых разговорах, опирался по привычке на неё, пока они слушали скучные голограммы-отчеты с горящих точек — их связывало множество случайных дружеских прикосновений, но ни одного подобного тому, что сейчас.       Орден запрещал любую близость, даже такую, как у них — платонически нежную, дружескую. Но Энакин, чувствуя тепло чужих рук и их Связи в Силе, недоумевал, почему. Почему он не может насладиться этим моментом, этим внезапным откровением для них двоих? Это ведь не любовные отношения в их первичном понимании.       Он вновь направил поток сознания своего в сознание ученицы, надеясь отыскать нужный ответ. Краткими образами рассказывал своё беспокойство и свои надежды на неё. «Асока, я просто боюсь стать тебе близким и боюсь, что ты станешь очень значима для меня. Я не знаю, что нам предстоит пережить и не хочу видеть твоих страданий. Но при этом мне хочется открыться, хочется доверять тебе, потому что ты первый человек, что понимает меня всего. Но я не могу, ведь это тебя сломает, как ранило меня. Ты всего лишь дитя, робкий и хрупкий материал, а я твой учитель и должен тебя защитить».       Сознание Энакина кричало о понимании, сердце бешено билось, а кровь приятно теплела, подогреваемая эмоциями ученицы.       Она его слышала. Она тоже его искала.       И тут он почувствовал, как её щиты падают — один за другим. Он крепче сжал её руку, потянулся ещё ближе. Каждый вопрос получал свой ответ сразу же, будто она догадывалась, что рано или поздно им предстоит трудный разговор. Она не сказала ему о своем пятнадцатилетии, потому что стеснялась своего юного возраста — как тогда, по ощущениям очень давно, на Татуине. Не хотела, чтобы он был обременен заботами о праздновании, о подарке, ведь лучшим подарком для неё было его внимание. Она пряталась в Силе, потому что в её душе зарождались вещи, осуждаемые Орденом джедаев, пусть она и знала, что её учитель по большей части плевать хотел на постулаты Кодекса. Она тоже привязалась к нему. Сильнее, чем к кому-либо ещё.       Сливаясь с ним в одном золотом потоке, она рассказывает ему о своём обучении в Храме с эмоциональной точки зрения: о желании быть впереди всех юнглингов, чтобы доказать кому-то, на что она способна, о искренней радости, когда Грандмастер Йода объявил, что её направят в падаваны к Скайуокеру, красавцу и сорвиголове.       Она рассказывает, как была чуть растеряна, увидев его впервые, такого закрытого и саркастичного, не стесняющегося подкалывать её по поводу и без. Как её душа дрогнула, когда он сказал, что готов взять её в падаваны. Об огромном желании оправдать его надежды во время миссии по возвращению сына Джаббы. Она рассказывает, волнуясь и наполняясь тревогой, как перепугалась за него, израненного и медленно умирающего на её руках после взрыва у Маридуна, как злилась и не доверяла наставлениям Эйлы Секуры, требованием отпустить своего учителя. Как после пережитого, когда его наконец принял медицинский дроид, дала себе обещание почаще быть рядом и приглядывать за ним, чтобы спасти и уберечь от боли. Она знала, что это чувство было взаимно. Они спасали друг друга одинаково часто.       Она рассказывает о своём разочаровании в прежних идеалах, когда Кодекс начал казаться ей всё менее действенным, ведь не давал защитить тех, кого она любила больше всего и, самое обидное, не позволял любить ег… — Энакин.       Скайуокер не сразу понял, откуда пошёл звук — из Силы и реальности, но когда ощутил, как с его рукой переплелись чужие пальцы, быстро опомнился.       Когда взгляд нашёл свой фокус, он увидел большие голубые глаза напротив его собственных. Асока проснулась, но всё ещё находилась в некоторой дрёме, не совсем понимая, где она и взаправду ли видит перед собой учителя. — Привет, — спустя какое-то время очень тихо говорит он, но не разрывает зрительного контакта и не отпускает ее руку. — Прости, что разбудил, Шпилька.       Асока не двинулась с места, промолчав несколько мгновений, но тут уголки её губ медленно поползли вверх.       Связь заискрилась благодарностью. Энакин был ей нужен. И пусть все правила и формальности летят к криффу. — Ничего, — девочка приподнялась на локтях и покрыла руку Энакина свободной тёплой ладонью, — не хочешь лечь со мной?       В другой ситуации Скайуокер смутился бы, потряс головой и ответил, что это неприемлемо — вот так вот делить с кем-то личное пространство (если это не твоя жена). — Да, да, я хочу, — прошептал он, ведь сейчас всё было по-другому. Он не хотел разрывать эту близость.       Асока одаривает его такой же нежной улыбкой, отодвигается ближе к стенке, не отпуская его руку и притягивая к себе. Физически, мысленно, духовно.       На узенькой койке тесно и неудобно вдвоём — Энакин уже давно не хрупкий мальчишка, пусть по человеческим меркам всё ещё очень молод, а Асока уже превращается в красивую девушку-тогруту — хищную и невероятно женственную. Почему-то он замечает это только сейчас.       «Ты так выросла, Асока».       Детская угловатость уходит, проявляя изящные округлости силуэта. Энакин улыбается от мысли горькой и одновременно приторной.       «Еще чуть-чуть, и мне придется отгонять от тебя ухажёров, милая».       Поглаживая её тонкие запястья, свободные от грубых перчаток и комлинка, что порой до боли натирал кожу, он позволяет себе роковую вольность: касается живой рукой её скулы, очерчивая невесомым поглаживанием черты лица, аккуратно дотрагивается пальцем до карамельных губ.       «Но пока я с тобой, тебя никто не тронет. Ты будешь только моей».       И тут его ученица смелеет, вторя его наглости: хватает его руку своими ловкими пальцами и прижимает его ладонь к губам, оставляя нежный, почти невесомый поцелуй посередине, но обжигающий так, что Энакин чувствует огонь по всему телу. Двигается к нему ближе, зарываясь лицом куда-то в шею и приятно гладит по отрастающим волосам, распутывая непослушные локоны.       «Это ведь было обещанием, да?».       Они теряют счёт времени, утопая в бесконечности объятий, но гиперпространство почти пройдено. Ещё несколько часов и корабль доставит их в столицу.       Энакина — к Падме, которой много что надо будет рассказать. Асоку — к Храму с его обязанностями перед юнлингами и медитацией.       И у Энакина Скайуокера что-то тягостно ноет в груди от этих мыслей. Как всё невовремя. — Тебе не обязательно решать всё сейчас, знаешь, — чувствует его мысли ученица и шепчет чуть охрипшим голосом ему в шею, приятно согревая её прерывистым дыханием, — мы сделаем этот шаг, когда будем готовы. Всё потом, учитель.       «О, Асока, если бы ты знала…».       Энакин закрывает глаза, обнимая свою девочку сильнее. Читая его мысли или догадываясь сама — но она опять оказалась права.       Падме и Кодекс, Храм и Корусант, джедаи и ситхи, Республика и Сепаратисты, приключения и утраты — всё будет потом.       А пока у него есть причина, чтобы обрести спокойный сон без кошмаров и видений. Его причина уснуть пахнет экзотикой и любовью, нежность её кожи приятно контрастирует с грубостью его, а размеренное дыхание всё сильнее толкает в сон.       Они всё ещё учитель и ученик, рыцарь и падаван, друзья и союзники или уже кто-то больше?..       Они разберутся со всем потом и обязательно вместе, но пока их Связь укрепляется неразрушаемым тросом, а совместное сновидение позволяет стать теми, кем жизнь запрещает, сама Сила уберегает их, накрывая одеялом новой надежды.

И пусть вся Галактика подождёт.