Innuendo / Недосказанность

— Они просят тебя вернуться, Асока. Я прошу тебя вернуться.       Энакин делает неуверенный шаг к девушке, мысленно спрашивая разрешения подойти ещё ближе.       На его губах вдруг вновь чувствуется их один-единственный поцелуй — странный, необдуманный и такой приятный. Чувство вины стягивает его шею до неприятной тяжести: наобещал всякого, натворил дел, сам запутался, а защитить, когда необходимо, не смог.       Но правда — в искуплении, и он прощает себя, прощает её и Совет, частично выстроившийся за его спиной, и протягивает ей падаванскую косичку — признание в том, о чём молчал три года и ради её безопасности готов промолчать столько же и больше. Признание, главное среди многих, в его ничтожности без неё рядом, на его — нет, не Тёмной и не Светлой, но их собственной стороне.       Энакин прощает, но не отпускает — звёздный мальчик никогда не отпускает любимых им ангелов.       Бусинки легко и одиноко лежат в его железной руке. Хрупкие и ломкие — сожми и получи осколки. Им бы присоединиться к украшению на чьей-то рогатой голове, да поскорее.       Но он чувствует, что что-то не так. Что-то меняется, сама реальность трещит по швам в эти длительные и мучительные секунды молчания. Ему страшно, да, Герою-Без-Страха-и-Упрёка, Избранному, невыносимо страшно, но он продолжает смотреть в большие глаза Асоки, наполняющиеся слезами, готовый принять её ответ.       «Пожалуйста, Шпилька» — шепчет он в Силе, обнимая её через ментальные щиты. Они всегда открыта для него, в с е г д а, по-другому и быть не может.       Его девочка улыбается ему незаметно, тянет руку к косичке и… останавливается.       У Энакина Скайуокера в этот момент темнеет сердце.

***

      Оби-Ван наблюдает за своими падаванами, сам впадая в растерянность. Он чувствует огромные потоки эмоций от этих двоих, достигающие его в Силе и на секунду задумается: а чувствуют ли это остальные? Видят ли, предполагают ли, что сейчас произойдёт?       Впрочем, это совсем не важно. Ни ему самому, ни фигурам в центре зала, на которые были обращены все взоры. Они не послушали его и Пло Куна тогда, не услышат и сейчас. Винду продолжит сжимать свои кулаки, воспринимая скептический взгляд Асоки, как оскорбление, Мунди задумчиво промолчит, а Йода… Йода пусть и выглядит опечаленным, но, как всегда зная расклад событий наперёд — не вмешается.       А Оби-Ван сдерживается с огромным трудом. Терпение, терпение — какое к криффу тут может быть терпение, когда два дорогих ему сердца кричат от ожогов и рваных ран? Ради них сдержанный мастер готов пойти на безумство: взять детей под руки и увести в какую-нибудь кантину — пить всю ночь и тратить армейские деньги на совсем не джедайские нужды. Потащить их в караоке, или смотреть кино, или гулять по крышам столицы, перекидываясь шутками, ведь он же обещал. Обещал, пряча любовь в глазах — Ему, ухмыляясь и надеясь — Энакину, заботясь и с благодарностью — Асоке.       «Всё будет в порядке, пока мы остаёмся вместе».       Асока тянет пальцы к падаванской косичке, но замирает, поднимая голову. Она берёт руку Энакина в свои тонкие ладони.       «Им никогда не следовало отталкивать меня» — слышит старший джедай тихий голосок тогрутки, подслушивая разговор в Силе.       Оби-Ван Кеноби уже знает: он подвёл их.

***

      Асока смотрит на своего мастера с искренним сожалением, обнимает доступный лишь ей одной золотой образ и прикладывает все оставшиеся за ночь изматывающего заключения силы, чтобы он понял.       «Это не твоя вина. И никогда не будет».       Сейчас она состоит из сплошной нерешительности и боли. Нерешительности — потому что слишком важное решение оказалось полностью в её руках. Боли — потому что она не хочет решать, она добровольно готова сдаться, лишь бы решили за неё — так, как решали всю войну, да какой там — всю её жизнь.       Обида, проснувшись от тревожных мыслей, прожигает грудь. Обида не даёт ей произнести и слова.       Она вновь смотрит ему в глаза. В них — целый космос, целая Вселенная эмоций и Галактика недосказанного впридачу. Она вспоминает их поцелуй под звёздным небом Кашиика и понимает, что не нужны ей, в самом-то деле, никакие звёзды, когда рядом её Скайгай.       Она уже готова остаться — только ради него — и он это чувствует, счастливый всплеск окружает их в Силе, но.       Но тут время даёт слабину, останавливается. Она уже знает это чувство, а потому не удивляется, когда на пару секунд видит за плечом Энакина саму себя, только взрослее, которая одними губами напоминает:       «Ты никогда не увидишь будущего, если останешься его ученицей».       А Асока Тано не представляет своего будущего без него. Ей не нужно будущее, где она не сможет быть рядом.       Девочка-заноза-в-заднице с Шили уступает место прекрасной девушке, готовой шагать в темноте на свет.       Она прощально целует своего единственного в Силе — совсем невинно и невесомо, но передаёт через этот поцелуй всю её благодарность. Она выбирается из его цепких объятий, неохотно закрывается — не ради себя, но ради него самого. В с е г д а ради него.       Она видит его растерянность и болезненное принятие прежде чем успевает сказать. Аккуратно и нежно она обхватывает ладонями его протез — такой холодный и неестественный, но любимый до боли — и медленно сгибает совсем уж послушные пальцы, пока кулак не скроет косичку полностью.       Он всё понимает.       Холодные слёзы предательски наворачиваются на глаза, хотя она и обещала ему не плакать. — Простите, мастер, — её голос дрожит, а ноги подкашиваются, она так хочет сбежать и исчезнуть, — но я не вернусь.       В его глазах — агония, но Сила шепчет ей, что она всё сделала правильно.       В её глазах взрываются миры, но она не изменит своего решения, как бы ей ни хотелось остаться.       Бросив прощальный взгляд на магистров, на Оби-Вана и Пло Куна, понимающе кивнувших ей, она отворачивается от людей, когда-то считавшихся родными, от своей судьбы, своей любви — и начинает свой побег.       Она почему-то знает, что никогда не вернётся назад.

***

      Удивление, злость, страх, боль, несогласие, гнев… Решительность.       Энакин, простояв перед закрывшимися дверями пару мгновений, безуспешно пытаясь успокоить нахлынувшую злобу на тех, кто стоял позади него, несогласно качает головой.       Он бы придушил их всех голыми руками — каждого, кто хоть на секунду допустил того, что его девочка может быть предательницей! Как они посмели?! Как… как он посмел, тогда, в доках, усомниться в ней?..       Золотым светом он видит в Силе дорожку от её эмоций, от её быстрых удаляющихся шагов и понимает, что это не конец — просто одна из точек в их общей истории.       Потому что. Он. Обещал.       Движимый чувствами и с чистой совестью игнорирующий всё вокруг, он буквально вылетает из Зала Совета — ему плевать, что разговор между ней и джедаями окончен, ведь он не отпустил её. Никогда не отпустит.

***

      Оби-Ван опускает взгляд в пол, хочет провалиться под него — желательно, упав на острые шипы, ведь только физическая боль, как показала практика и время, способна заглушить боль душевную.       Квай-Гон, Сатин и вот теперь — Асока и Энакин.       Отвратительное чувство обречённости охватывает его, душит и разбивает сердце на множество мелких, режущих осколков — он ведь знает, к чему всё это приведёт.       Он потеряет всё. Опять. Снова.       Он смотрит на дрожащие плечи Энакина — брата родного не по крови, но по духу — брата, которого у него никогда не могло быть, и видит, как тот срывается с места, вылетая из комнаты и не заботясь о том, что проявляет несдержанность.       Оби-Ван, при других обстоятельствах, обязательно отчитал бы его за это, но сейчас ему, как и самому Энакину, глубоко плевать. Он вспоминает первую встречу с юной нахальной ученицей, вспоминает, как прятал улыбку в бороде, когда Асока поступала и рассуждала, как и сам Энакин — зачастую, наперекор ему, как, уже не сдерживая усмешку, обсуждал своих падаванов с магистром Пло, когда тот спрашивал о первых месяцах обучения Асоки: — Как показывает себя маленькая Сока? — Импульсивная сорвиголова, как и её мастер. После всех моих мучений, она — лучшее наказание для Энакина. — Учитывая их общение, скорее подарок, мой друг. — Боюсь, что так. И значит, джедаи обречены: у нас теперь двое Скайуокеров.       Вспоминает, как, подавив радостный выдох, укрыл их своей робой, когда те уснули в обнимку во время миссии на Кашиике. Вспоминает, как, отгоняя солдат и прося их не шуметь, закрывал дверь на балкон, даря своей семье — да, семье, ещё пару часов спокойного и точно совместного сна.       Вспоминает, наконец, удушье от стыда, когда опустил руки в попытках защитить Асоку и оказался отчитан Энакином, который был в своих эмоциональных высказываниях как никогда прав.       Он сам делает шаг за учеником, намереваясь нагнать обоих и утешить, как делал это опасно мало за эти три года, желая хоть как-нибудь помочь там, где помощи ждать бессмысленно. Ведь он. Же. Обещал. Им.       Он делает шаг — но тут же оказывается остановлен крепким прикосновением к левому плечу. Пло Кун, чуть с нажимом, останавливает его и Кеноби прислушивается — ему кажется и он уверен наверняка, что и у него есть своё тайное обещание.

***

      Асока идёт — нет, бежит по коридорам Храма, ставшими вдруг такими незнакомыми и чужими, бежит, переставая прятать слёзы и не обращая внимания на тянущихся к ней знакомых, бежит, потому что это единственное, что ей остаётся.       Спускаясь по монументальным лестницам, на которых она в детстве так любила играть, она обхватывает плечи руками — ей вдруг стало так холодно, холодно до боли в запястьях.       Каменные белые плиты под её ногами отдают золотом, как и весть этот тёплый вечер — один из редких на Корусанте, вечно тонущим в смоге и густых облаках.       Она любит — любила — смотреть, как солнце медленно уходит за горизонт, освещая небоскрёбы и потоки машин, постоянно куда-то спешивших. В такие редкие вечера, не занятые очередным заданием, рапортами с отчётами и тренировками с юнлингами, она приходила к Энакину, беззаботно ковыряющемуся в очередном инопланетном механизме, тащила у него баночки со сладким кафом, что ему подсовывала сенатор Амидала в прощание при их редких встречах (о которых Асока совершенно точно не догадывалась, как же), заваривала себе и ему по кружке и, довольная своей жизнью, лезла на подоконник у большого окна в его комнате, свешивала ноги наружу и встречала закат, наслаждаясь видом, вкусом и запахом, а ещё — мирно бьющимся сердцебиением мастера рядом, который воровато поглядывал на неё и улыбался, думая, что она этого не замечает.       Энакин…       Она останавливается и неспеша оборачивается — кажется, он кричал что-то ей, пока в её голове бушевали воспоминания. Она горько улыбается про себя, потому что знала, что он её просто так не отпустит — а потому предпочла бы сбежать. — Зачем ты это делаешь? — выдох.       В его голосе — сплошная усталость. Ей так, так жаль. — Совет не верит мне. Так как же я могу поверить себе? — правда. — А что насчёт меня? — отчаянье, боль, просьба, — я верил тебе! Я остался с тобой!       А что насчёт него?.. Что?..       «Ты встрял со мной, Скайгай», — с издёвкой.       «Как ты меня назвала, мелкая?!», — с возмущением.       «Ну что, вперёд, Шпилька?», — с доверием.       «Я тебя прикрою!», — с заботой.       «Что это было?», — с теплотой.       «Рождение звезды», — с любовью.       Что насчёт него?.. — Я знаю, что ты верил мне, Энакин, и я благодарна за это, — она решается поднять на него взгляд, пусть ей и стыдно смотреть в любимые голубые глаза, что сейчас казались такими печальными и беспокойными — еще больше, чем обычно, — но дело не в тебе… Я не могу больше здесь оставаться. Не сейчас.       Отворачивается, не выдерживая пытки. Смотрит куда-то на трещины в белом камне и чувствует, уворачиваясь от волн в Силе и давя предательские эмоции, тяжёлый взгляд Энакина на себе. — Орден джедаев — это твоя жизнь, — его голос дрожит, ведь они оба в это не верят, — ты… ты не можешь просто так всё бросить! Асока, ты… ты совершаешь ошибку.       Собирая последнюю решимость, она вновь поднимает на него голову, видя его, поникшего, рядом. Асока боится ранить, но должна — ради его же блага.       Хватит с неё лжи. — Может быть, — говорит она, давя в себе подступающую к горлу истерику, — но я должна разобраться во всём сама. Без Совета, — выдыхает, не в силах более сдерживать своё сожаление, — и без тебя.       Без тебя… — Я понимаю, — говорит он совсем тихо, ползуче просачиваясь своими эмоциями ей под кожу, — я понимаю, больше, чем ты можешь себе представить, понимаю желание уйти из Ордена.       Она улыбается про себя: она представляет. О, слишком хорошо представляет. — Я знаю, — отвечает Асока, но не оборачивается.       Она уходит. Она потеряла свой дом.       Он смотрит вслед. Сжимает кулаки, не давая себе побежать за ней, хоть его дом — она.       Она не обернётся — он учил её быть решительной.       Он не станет преследовать и уговаривать — она научила его понимать.       Они, учитель и ученик не по желанию, но по воле Силы, они, учитель и ученик, чья связь никогда не даст слабину, всё понимают, но не отпускают.

Одно Сила им говорит точно: как раньше уже никогда не будет.