Innuendo / Недосказанность

— Сатин, я правда не мог… Я очень хотел бы, чтобы вы не переживали. Ни ты, ни Энакин, ни Асока — но я не мог, понимаешь?       Сатин Крайз стоит к нему спиной, так и не найдя в себе сил взглянуть на него вновь. Оби-Ван её не осуждает, просто не может осуждать, ведь понимает — заслужил. И её пощечины, удивительно болезненной для той, что поклялась следовать пути ненасилия, и её оскорблений — совсем уж низких для Герцогини Мандалора, и молчания, что было хуже любой психологической пытки — ведь ничто из этого не заглушило бы ту боль, что проросла в ней в день его мнимой «смерти» и лживых «похорон».       Мандалорка не была чувствительной к Силе персоной, но она была живым человеком, а как исследовавший вопросы Живой Силы (о, нет, только не вспоминать бы о нём сейчас), Кеноби мог прочувствовать её эмоции — те были скрыты тонкой занавеской тумана, но ощутимы им практически телесно. — Я оплакивала тебя… Я видела, как твоё тело предавали огню… Я горевала о тебе все дни, что длился этот маскарад, а теперь ты заявляешься ко мне, будто ничего из этого не было и думаешь, что я прощу тебя? Что я забуду об этом? И приму, что это было ради благой цели?       Кеноби не отвечает — просто не знает, что ответить, ведь по всем пунктам она попадает прямо в точку. Как и всегда. Она действительно видит его насквозь.       Голос её подобен раскалённому железу — он слишком хорошо знаком с этим тоном, чтобы быть уверенным в том, что она не отступит, хоть на коленях моли о прощении.       В груди становится по-настоящему гадко — так тягостно ему не было ни от грубой правды Энакина, ни от молчаливого неодобрения Асоки. — Сатин, — тихо начинает он и вдруг слышит тихие всхлипы в темноте комнаты.       «Нет», — только и успевает выдохнуть он про себя, — «нет, не может этого быть».       Он не видел слёз Герцогини… с десяток лет? Или больше? Даже во времена их юности она держалась крепче мандалорского железа — ни постоянные покушения на убийство, ни смятение среди её народа, ни постоянные побеги от отрядов заговорщиков не смогли вывести её из равновесия. Она не опускала плечи даже оставаясь одной — всегда гордая, упрямая, но справедливая. Но когда она плакала… всякий раз это было по его вине.       За десятилетие и эта тенденция не изменилась.       Он робко поднял взгляд на её хрупкую фигуру, освещаемую огнями ночного Корусанта. Она прилетела на дипломатические переговоры с Альдерааном всего пару часов назад — возможно, стоило дождаться более подходящего момента для встречи, но джедай почему-то чувствовал, что не может ждать.       Он и без того достаточно наврал — своим падаванам, товарищам, добрым знакомым. Энакин был прав, объявив его лжецом, но при этом ошибался в другом — Оби-Ван сожалел, действительно сожалел, и ничего не мог с этим поделать. — Сатин, — вновь начал он, наблюдая, как подрагивают её изящные обнажённые плечи, как напряжена её спина, скрытая тонкой вуалью ночного костюма, — я пришёл не за твоим прощением… Я не ожидаю, что ты когда-либо меня простишь… Я лишь хотел… — Чего ты хотел?! — она резко разворачивается к нему, её голос дрожит от слёз, а он видит её лицо — заплаканное, бледное даже в этом полумраке, но всё равно очень красивое.       Сатин действительно красива. Её голос — даже такой печальный, её интонации, то, как она гневно сминает края своей ночной рубашки — всё это наполнено таким изяществом, что Кеноби даже на секунду забывает свои слова — он бы сказал всё, что угодно, лишь бы смотреть на неё, быть рядом и буквально дышать ей. — Я лишь хотел увидеть тебя, — признаётся он, сдавшись, — всё, чего я хотел, когда эта миссия закончилась, а мне вернули моё лицо — это увидеть тебя.       Оби-Вану правда даётся с трудом — и это иронично. Известный всем мирам Переговорщик, решающий самые сложные споры, забалтывающий всех: от тактических дроидов до командиров сепаратистов, до боли в груди боится сказать правду — ведь слишком привык ко лжи.       Недоговаривать детали миссий, отмалчиваться на заседаниях Совета, врать самому себе, оправдывая действия высшей целью, благом для всех, позволяя выпустить эмоции только когда за ним закрывались двери его безликих покоев — таким чувствовал себя Генерал Кеноби на протяжении вот уже трёх лет войны. Или больше? Он предпочитал об этом не думать.       Лицо Сатин не выражало ничего — абсолютно ничего. Она смотрела на него своими стальными глазами, изучая каждую чёрточку на его лице, будто пыталась понять, не обманывает ли он её вновь.       Она подходит к нему осторожно, босыми ногами ступая по холодному мраморному полу. Её силуэт выглядит невероятно женственным, таким привлекательным и близким — но таким далёким для него, поклявшегося посвятить свою жизнь служению Ордену. — Это правда? — спрашивает она, подходя совсем близко — так, что он мог чувствовать тепло, исходящее от неё, её запах — свежих цветов, лаванды и жасмина, кажется.       Когда она касается его лица, своей маленькой ладонью проводя по слегка колючей щеке, на которую ещё не полностью вернулась привычная борода — ах, всё совсем так, как она хотела — Оби-Ван удивляется тому, что его собственное тело сдаётся ей.       Он дрожит от её прикосновения, выдыхает, когда её пальцы спускаются ниже — к шее, согревая своим теплом. Он закрывает глаза, прислушиваясь к Силе — но Сила оставляет его, оставляет его одного перед Сатин — не сбежать, не скрыться. — Оби, Бен, — шепчет она, — посмотри на меня.       И он смотрит. Наблюдает, как серебряные слёзы медленно подсыхают на её лице, как её дыхание медленно восстанавливается рядом с ним, как бледно выглядят её красивые тонкие губы — и теряется.       Теряется в заботе рук, нежности успокаивающих ладоней… в мягкости её губ. Она целует его аккуратно, но настойчиво — сначала в щёку, затем — в уголок губ и, робко, увлекает его в поцелуй — такой необходимый, такой смутно-знакомый, такой… — Я не могу, — хриплым шёпотом говорит Оби-Ван, отстраняясь и чуть надавливая на её острые плечи, — прости.       Его начинает трясти всё сильнее. От продолжающих ласкать его тело ладоней, от понимающей улыбки напротив, от тепла и запахов этой женщины. Когда он в последний раз был настолько близок к другому человеку, то всё было совсем иначе. Он мог чувствовать, предугадывать намеренья, слышать мысли и видеть смутные образы, буквально читать второго человека через Силу — от этого прикосновения были чёткими, поцелуи — жаркими — такими, какие он хотел.       «О, нет», — думает он и растерянно смотрит на Сатин, — «нет». — Это всё из-за него, да? Твоего мастера?       Сатин — загадка для него и в принципе. Сатин — не чувствительная к Силе, Сатин не может читать его мысли, но при этом справляется с этим с удивительной лёгкостью. Она действительно видит его насквозь, хоть щитами ограждайся, хоть отводи стыдливый взгляд. Эта женщина — безжалостна в своём чувстве справедливости.       Она сопротивляется его крепкой хватке, зная, что он не причинит ей вреда. Она целует его в шею — отчаянно, требовательно, почти грязно — совсем как в ту их единственную ночь, чуть не ставшую для него падением. И не только для него, если быть честным.       Оби-Ван судорожно выдыхает — её пыл всё так же неугасаем, он обжигает его через эти прикосновения и джедаю приходится успокаивать своё тело и разум Силой, чтобы не сорваться, не заключить эту потрясающую женщину в свои объятья, сорвать с неё полупрозрачную кофту, зацеловать её нежную кожу до красных следов. — Я любил его, — говорит он хрипло, — я отдал себя ему.

***

      Та мандалорская осень была сурово прохладной — впрочем, и летние месяцы не отличились хорошей или хотя бы нормальной погодой. Ночные дожди стали привычны для троих беглецов, скрывающихся в высоких пустынных холмах.       Очередное покушение на Герцогиню было успешно предотвращено, и теперь виновница переполоха могла поспать чуть больше, чем обычно, а защищающие её рыцари — перестать нести караул хотя бы на пару дней.       Квай-Гон, в последний раз погрузившись в Живую Силу и не найдя в поблизости ни следа человеческой души, кроме знакомого образа своего падавана и узнаваемого облика Сатин Крайз, вдыхает полной грудью и открывает глаза.       С высоты песчаного холма видно небольшой город на горизонте, пару незатейливых домиков фермеров, хаотично разбросанных у маленьких водохранилищ, и даже столицу — её высокие башни проглядываются сквозь южный туман.       При лучших обстоятельствах он сам бы отправился на разведку — узнать, справился ли клан Крайз с бушующими гражданскими волнениями. Республиканские шпионы, конечно, докладывали о состоянии дел — но редко, а в последнее время — всего пару раз за неделю.       Их короткая поездка, необходимая лишь для успокоения бдительности мандалорских властей, действительно затянулась.       Квай-Гон признавался сам себе, что начал скучать по рядовым миссиям по нейтрализации бандитских банд, дипломатическим поездкам и миротворческим операциям.       Они были… Приятнее? Не было необходимости заботиться о ком-то, кроме себя и падавана, следить за благополучием чужого человека — и, в самом-то деле, всё равно, что такие мысли совсем не свойственны джедаю. Он сам и мастер Дуку давно отдалились от тех принципов, что в последние несколько лет активно продвигал совет — идеалистическая концепция устарела, а сами джедаи неминуемо деградировали в их рутинной отрешённости, забывая необходимость изучать Силу и искать новые пути её использования. Жажда знаний мастера жестоко пресекалась угрозами исключения из Ордена, а его самого пытались отдалить от общения с ним — то предложениями войти в Совет, то предостережениями в сторону Оби-Вана.       «Мой дорогой Оби-Ван», — тягостно обращается он к разуму ученика, предсказывая, что он и в этот раз ему не ответит, — «знал бы ты, что стоит на кону».       С каждым проведённым на Мандалоре месяцем его падаван всё сильнее отдалялся от Квай-Гона: поздно возвращался в их палатку, занимая дальний угол от него, обращался за советом сугубо по делу, но, что хуже всего — будто бы специально избегал их общих медитаций, ссылаясь на то, что не может оставить Герцогиню одну.       «Ну конечно», — мрачно завершил рассуждения он, оборачиваясь на их временное жилище и видя, как герой его мыслей помогает Сатин вымыть руки от запёкшийся грязи.       Обняв себя руками и сильнее укутываясь в робу, он, будто вор, оставаясь поодаль, наблюдал, как Оби-Ван, мягко улыбаясь, взял тонкие запястья Сатин Крайз в свои руки и бережно, даже нежно проводил по ним влажной тряпкой, периодически опуская ткань в небольшую деревянную пиалу с водой.       Сатин ответно улыбалась ему, но не мешала проявлять заботу о ней — напротив, явно наслаждаясь процессом. И это не было вызвано капризным королевским характером, как думал Квай-Гон при знакомстве с их подопечной. Девушка была истинной правительницей — сильной, справедливой и твёрдой, пусть последнее качество было больше для впечатления врагов, чем естественной чертой характера.       Она и Оби-Ван спелись довольно быстро, как бы она сама не старалась показывать, что ей не нужна никакая защита и сопровождение. Но её отец был непреклонен в своём требовании — и наследнице пришлось смириться. Множество дней ушло на то, чтобы убедить её подчиняться требованиям джедаев и доверять им — хотя у ученика получилось раскрыть личность Сатин гораздо лучше, чем у самого Квай-Гона. В самом деле, у Оби-Вана был уникальный дар к переговорам — ещё одна причина, по которой он очень гордился им, не решаясь озвучить это вслух.       Два смеющихся голоса доносятся до его ушей и Джинн вновь обращает внимание на происходящее.       Оби-Ван, улыбаясь, вытирает руки Герцогини другой тряпкой, пока та что-то увлечённо рассказывает ему, заглядывая в его голубые глаза.       Когда он завершает свой ритуал, откладывая пиалу и тряпки в сторону, то Сатин благодарно улыбается ему, подползает на коленях чуть ближе и тянет к его лицу чистые длинные пальцы — проводит ими по рыжей голове, пропуская непослушные волосы сквозь них, берёт его падаванскую косичку и заботливо заправляет её за ухо.       И тут в душе Квай-Гона что-то вспыхивает. Разгорается тёмным пламенем, отравляя лёгкие, заставляя дышать тяжелее.       Как она посмела! Эта косичка — она принадлежит ему. Она говорит о том, что он принадлежит ему. Что…       Он отказывается верить собственным глазам, когда Оби-Ван — да, именно он, первый, — наклоняется и быстро целует Сатин в губы, а затем в щёку. — Это уже слишком, — шепчет Квай-Гон, чувствуя, как вместо пламени в груди проявляется холод.       Герцогиня обворожительно улыбается, обнимает его ученика за плечи, ответно целуя его в лоб, а затем поднимается на ноги и удаляется к своей палатке, оставляя младшего джедая одного у мирно тлеющего костра.       Квай-Гон чувствует себя дураком. Старым, слепым дураком. Конечно, он замечал их близкое общение, странные переглядывания и уж слишком сильную заботу друг от друге. Оби-Ван, казалось бы, тоже понимал, что нельзя, что запрещено, что они это, в конце-концов, уже проходили — но не отталкивал её, при этом не принуждая ничему. Эти двое явно имели связь — романтическую, физическую, сексуальную. Вопрос заключался лишь в глубине этих эмоций. Но Оби-Ван не давал ему ни намёка на ответ — он будто бы наслаждался каждым днём этой тягучей неизвестности, уходя от мастера все дальше, словно их отношения действительно походили на официальные «учитель-ученик», а не нечто большее.       Оби-Ван сохраняет счастливую улыбку, двигая угли длинной палкой, а затем поднимает голову и смотрит прямо в сторону Квай-Гона.       В их Связи возникает крупное волнение.       Наградив ученика лишь хмурым неодобрительным взглядом, он отворачивается и прыгает с холма вниз, дрейфуя по волнам остывающего песка. Ему не надо прислушиваться к Силе, чтобы понять, что Оби-Ван последовал за ним. — Учитель, — слышит он чуть взволнованный голос Кеноби, когда тот нагоняет его на равнине, отряхиваясь от пыли, — что не так?       Юноша, должно быть, выглядит растрепанно и озадачено, задавая этот вопрос, но Квай-Гон не оборачивается к нему — вместо этого направляет усталый взгляд на небо — тёмное, усыпанное звёздами, где мирным голубым диском виднелся вечный спутник планеты — Конкордия. — Я не уйду, пока вы не ответите.       Голос ученика звучит твёрдо и решительно — он действительно не отступит. Квай-Гону очень хочется напомнить ему, что он сам, вроде как, не хотел слушать его советов или вести беседу с ним ещё этим утром, но прикусывает язык — вряд ли конфликт решит возникшее недопонимание. — Мне стоит напомнить тебе о запрете привязанностей, не так ли, Оби-Ван?       По спине Квай-Гона ползут колючие мурашки — отражение эмоций Кеноби — неудивительно, что этот вопрос ударил ученика в самое сердце. — Мы это уже обсуждали, — шепчет юноша чуть более враждебно, — моя преданность вам и Ордену останется неизменной. Мне просто… необходимо разобраться во всём самому.       Квай-Гон не сдерживает громкой усмешки.       «Мне и Ордену», — думает он, вспоминая, как Совет манипулировал то им, то самим Оби-Ваном ради того, чтобы держать их потенциал в узде, а затем — как влюблённо глядел его ученик, ради которого он пошёл на безумство, на Герцогиню — «не ожидал я от тебя лжи, мой дорогой». — Вот именно, что мы это уже обсуждали, Оби-Ван. В тот раз я простил тебя, я позволил вернуться. Мне казалось, ты усвоил урок и более не будешь привязываться к симпатичным хрупким блондинкам. Сейчас я понимаю, что ошибался, защищая тебя перед Советом.       Гнев, вспыхнувший глубоко в груди Оби-Вана и отразившийся в самом Квай-Гоне, подобен пожару, что испытал он сам, наблюдая за молодыми людьми у палаток. Старшему мастеру не хочется быть настолько прямолинейным в своих наставлениях — но почему-то он не может иначе, не с ним, не сейчас.       Но вдруг эмоция злобы сменяется другой — эмоцией принятия и понимания. На секунду Джинн отводит глаза от неба и, склонив голову, наблюдает за мирным течением песка, пытаясь понять, что же изменилось в Связи.       И понимает. — Так вот в чём дело, — говорит Оби-Ван мягко, а его сигнатура Силы робко приближается к мастеру, — вы… ты ревнуешь, Квай-Гон.       Квай-Гон, видимо, на старости лет, начал забывать очевидное — Силовая Связь действовала в обе стороны. Там, где он читал ученика, ученик читал мастера, там, где мысли и эмоции выдавали себя и были ясны, его собственные чувствовались достаточно хорошо.       Он действительно ревновал. Не низменными чувствами — такие физические потребности были ему давно чужды, но духовными — желанием знать его всего, видеть каждую мысль, направлять там, где сам Кеноби встречал тупик.       Оби-Ван был его — судьбой, падаваном, другом, в целом и полностью — его. Он понял, что встретил своё сокровище ещё в первую их встречу, просто осознал это гораздо позднее — может быть, когда увидел, насколько самоотверженно этот саркастичный юноша бросается в бой, а может, когда нёс его, истекающего кровью, на своих руках, не слыша ничего, кроме биения его непокорного сердца.       Когда он расшифровал то старое пророчество, чуть позже отправившись по зову Силы на неизвестную планету, то понял окончательно — их встреча была предсказана задолго до того, как он встретил бойкого рыжеволосого юношу, что с усмешкой и удивительной собранностью одолевал своих оппонентов, на падаванских соревнованиях.       «Он, научившийся противостоять смерти, оживёт через своего величайшего ученика».       Джинн знал, несмотря на скептицизм мастера Дуку — единственного, кроме самого Оби-Вана, кому он доверял в Храме — это пророчество было про них.       А видения, слова жрецов на той странной планете — они лишь подтвердили это.       Он собирался рассказать ему — когда-нибудь, позже… При более удачных временах. Что-то приближалось — это чувствовал как сам Квай-Гон, так и Оби-Ван — и требовалось узнать, что именно, прежде чем обращать внимание на столь… не глобальные проблемы.       Если это нечто угрожало его Оби-Вану — значит, это надо было устранить. Они вновь спасут Галактику… а потом поговорят, обязательно. А пока… — Неважно, что я чувствую, мой дорогой Оби-Ван. Я не позволю чувствам встать превыше долга, — говорит он тихо, закрывая глаза, — и советую тебе поступить так же.       Он слышит и чувствует, что Кеноби подходит совсем близко, замирая за его спиной. Его размеренное дыхание от услышанного сбивается — не это хотел услышать пылкий юноша. — Ты всё неправильно понял. Сатин… другая. — И всё же ты к ней привязался. — Я… делал это осознанно. Мы ничего друг другу не обещали. Если она попросит меня остаться — я останусь. Но она не попросит. Я знаю это. — Не надо передо мной оправдываться, Бен. — И не собирался, Сатин тут не при чём… — голос Оби-Вана дрожит так же сильно, как и их Связь, пронизывающая их тела, — Посмотри на меня. Прошу.       И Квай-Гон повинуется, хоть и не хочет этого делать. Знает — отказывать, глядя в эти прекрасные голубые глаза, будет тяжелее, чем провести день в жаркой мандалорской пустоши.       Обернувшись и открыв глаза, он видит растерянное выражение лица Оби-Вана, подкравшегося к нему совсем близко — он мог бы протянуть руку и коснуться большой ладонью его красивого лица, расправить длинную косичку, очертить прикосновением пальцев тонкие губы. Мог бы — но не будет, ведь есть цель выше и важнее, чем это.       В свете звёзд и яркого спутника его ученик выглядит практически иллюзорно. Его глаза беспокойно изучают его эмоции, пытаясь найти в них подсказки, что же ему, младшему и менее опытному, делать дальше, а такие желанные губы мелко подрагивают, пока он не решается задать задать такой волнующий его вопрос. — Кто я для тебя, Квай-Гон?       Хотелось бы ответить: всё. Сжать его, мелкого, в объятиях и никогда более не отпускать. Показать всё то, что видел он сам, рассказать пророчества — о них, о таинственном Избранном, которого предстояло найти, поведать ему легенду о Семье, но… Но это разрушило бы всё. Орден — это жизнь Оби-Вана. Это то, что свело их вместе и что рассоривало так непозволительно часто. И если он сможет без Ордена, то Кеноби — нет.       А Джинн без него жить не собирался. — В первую и главную очередь, ты — мой ученик, — честно отвечает ему Квай-Гон, смотря в ясные глаза, наполняющиеся слезами и опуская руки на сильные плечи, чтобы хотя бы попробовать заставить его прислушаться к сказанному, — ты тот, кого я поклялся оберегать, и так есть, было и будет вне зависимости от того, что чувствую я сам. Остальное сейчас не имеет никакого значения.       Оби-Ван отрицательно качает головой, неверяще глядя ему в глаза, и горько усмехается. — Вы больший лицемер, чем я предполагал, мастер, — выплёвывает он, грубо сбрасывая его руки со своих плеч, — не думал, что вам будет настолько всё равно на то, что чувствую я.       «Однажды», — думает Квай-Гон с горечью, хватаясь за кольнувшее сердце, пока фигура Оби-Вана уходит от него всё дальше и дальше, прячась в темноте ночи, — «однажды ты поймёшь, мой мальчик».       На кону — бессмертие Оби-Вана и его собственное. И даже если ему придётся потерять его в этой жизни, он пойдёт на такой риск, ведь впереди, в случае победы, их ждала целая вечность.       А о другом он и не смел бы желать.

***

      Сатин, горько усмехнувшись, кивает сказанному, чуть отстраняясь от любимого. Для неё, спустя больше десятилетия, всё встаёт на свои места. — Я почему-то знала, что так и будет, — шепчет она, обреченно упираясь лбом в грудь Оби-Вана, — ты бы всё равно выбрал его.       Джедай не отвечает ей — просто не знает, что ответить. Квай-Гон ушёл слишком быстро, оставив после себя многие года недосказанного и непослушного Энакина впридачу. Он ушёл так же, как и жил, но с тем лишь различием, что за его ошибки теперь платил не он сам. — Сатин, — начинает Оби-Ван, обнимая единственную женщину в его жизни, прижимая ближе к себе и вдыхая запах её шелковистых волос, — это не изменит моего отношения к тебе. Просто… — Я понимаю, — тихо шепчет она куда-то в его плечо, — Сила всегда была не особо благосклонна ко мне… Я не попрошу тебя остаться со мной, Оби, но дай мне другое обещание.       Она поднимает голову, вновь беря его лицо в свои холодные ладони. И Оби-Ван более не сопротивляется, не убегает, не прячется от неё. Больше никогда. — Обещай мне, что останешься со мной до самого конца. Что будешь мне другом.       И он кивает ей, закусывая губу и ощущая, что глаза вдруг начало щипать от подступивших болезненных слёз. Он целует её в лоб и обнимает крепче, беря на руки и унося к широкому креслу в углу комнаты — сажает поперёк себя, успокаивающе поглаживая её плечи, её колени, и не понимает, совсем-совсем не понимает, чем же её заслужил. — Я обещаю, Сатин. Что бы ни случилось.       Нечто приближалось — ещё более зловещее, чем в тот год, когда он потерял Его. Нечто угрожающе — похожее на ураган, на жестокие холодные ветра. Они сулили перемены — страшные в своей масштабности, и неизвестные в последствиях. Но пока Сатин, такая неприступная и сильная, засыпала в его объятиях, крепко сжимая его руку, пока память о Нём была сильна и двигала его дальше, он был готов выступать даже против смертельной стихии — какой бы ни была цена.

Ведь сердце джедая не знало иного пути.