Innuendo / Недосказанность

— Где ты был? — шёпотом наседает Оби-Ван, увидев Энакина, наконец добиравшегося до своей комнаты и открывающего дверь, вводя пароль. По внутреннему распорядку Храма пароль на двери могли ставить лишь мастера и члены Совета, но у Скайуокер были свои причины сомневаться в добросовестности отдельных джедаев, а потому он ещё в начале войны поставил свою комнату на замок, рассказав код доступа лишь непутёвой ученице. — Гулял, — буркает он в ответ и быстро запирает за скользнувшим в комнату мастером дверь. — Сразу после длительного полицейского рейда? Да что ты, — продолжает свою атаку Кеноби, наблюдая, как Энакин снимает с себя пыльную тёмную робу, небрежно кидая её на одинокий стул у рабочего стола, забитого всяким хламом. — Подумал, что свежий воздух поможет привести мысли в порядок. Оби-Ван, зажигая в комнате свет, выразительно поднимает бровь и оглядывает ученика снизу-вверх: его одежда покрыта небольшим, но заметным слоем пыли, сам он выглядит чуть растрёпанным и довольно уставшим — совсем не так, если бы проводил свободное время в одиночестве. Но более всего на враньё указывала одна маленькая, но очень примечательная даже на расстоянии деталь, о которой сам Энакин, верно, не догадывался — след от коричневой помады на щеке. — И как, — саркастичным тоном начинает Кеноби, доставая из поясной сумки складное зеркало и кидая его ученику, успевшему развалиться на кровати, — помогло? — Помо… — мрачно отвечает ученик, но сразу же осекается, раскрывая зеркало и рассмотрев своё лицо, — ох, я-я могу объяснить… Он обречённо поднимает взгляд на ухмыляющегося учителя, возвращает зеркало и садится на кровать, готовясь к долгому спору о том, что ему стоит делать, а что он должен выбросить из своей головы куда подальше, но тут Оби-Ван резко перестаёт улыбаться, слегка кивает в сторону закрытой двери и пытается что-то сказать ему через Силу. — Энакин, это непозволительно для Генерала Республики! Ты должен научиться находить места для медитации не только на открытом воздухе, но и здесь, в Храме! — гневная тирада Оби-Вана, начавшаяся столь же внезапно, каким был и его звонок, звучит как никогда правдоподобно, в то время как его выражение лица, обычно искажённое всевозможными эмоциями возмущения, выражает немую просьбу. — Что ты?.. — тянет Энакин, прищурившись, а затем всё-таки замечает кивок учителя в сторону двери, — оу. Прислушавшись к Силе, он направляет свой внутренний взор к коридору подле своей комнаты и наконец замечает то, на что намекал ему Оби-Ван — фиолетовую ауру, полную опасности, проплывающую мимо. Лишь один джедай в Ордене обладал подобной энергетикой. — Простите, мастер, — громко говорит Энакин, кивая Оби-Вану, — я лишь хотел прислушаться к городу. Обещаю, впредь буду внимательнее. Услышав его слова, аура вспыхивает и удаляется, оставляя после себя размытый след. Она плывёт по коридору и заворачивает по лестнице вверх, и только после этого Энакин вновь смотрит на учителя. — Спасибо… Что нужно было магистру Винду? — тихо спрашивает он. — Ты так и не предоставил ему рапорт с Утапау. Он пришёл, чтобы ты лично объяснил причину и не застав тебя, позвонил мне. Я сказал, что ты ушёл медитировать в город. — Ох, да я тебе жизнью обязан, — шутит Энакин, потирая шею. — Не стоит, — отвечает Оби-Ван, опираясь спиной о стену и складывая руки на груди, — ну, ты нашёл Асоку? У неё всё хорошо? Энакин хмыкает, рассматривая довольное выражение лица учителя и потирая щёку, смывая выдавший его след. Что-либо отрицать в такой ситуации — бессмысленно, да и он сам чувствует себя слишком уставшим, чтобы спорить и выдумывать всё более невероятные истории, как он делал, сбегая к Падме, а поэтому решается раскрыть правду. — Нашёл, да. Она в порядке, — он улыбается, вспоминая приятный вечер и тепло её кожи на своём лице, а взгляд быстро находит её световые мечи и косичку, аккуратно ожидающие хозяйку на подставке, что он сделал своими руками. Чуть поодаль, у стены, небрежно стояли в чехле изогнутые клинки Вентресс. Вспомнив о ней, Скайуокер прикусывает губу. — О, Оби-Ван, ты представить себе не можешь, с кем она сейчас живёт.

***

Когда Энакин открывает глаза, щурясь из-за яркого солнца, часы рядом с кроватью показывают полдень. Он лениво потягивается, переворачиваясь на живот. Дел сегодня предстояло не так много: дописать рапорт, позвонить в казармы и выслушать доклад Рекса о перевооружении пятьсот первого. После этой рутины он планировал тихонько сбежать через окно в город — заказанное ещё ночью такси должно было ожидать его в нужное время. Вставая с кровати и неспешно одеваясь, он вновь обратил свой взгляд к столу. Две пары мечей так и притягивали взгляд, а вспомнив разговор с учителем, затянувшийся до середины ночи, он всё же решается сделать то, в чём до этого сомневался. Закончив собирать рюкзак и приведя себя в порядок, он проводит ладонью по подбородку, подмечая, что щетина действительно стала доставлять неудобства. Он мог бы, конечно, и побриться, но Асока уже пообещала сделать это сама, а значит, он не будет упускать такой возможности. Улыбнувшись собственным мыслям и предвкушая приятное завершение дня, он выходит из комнаты, намереваясь закончить дела как можно быстрее.

***

— Опять ты, — говорит Вентресс вместо приветствия, когда Энакин подходит ко входу в их скромное жилище. Её внешний вид несколько отражает события прошедшей ночи: помятая одежда, усталый взгляд и нескрываемое выражение боли говорят о том, что и прославленные охотницы за головами иногда болеют с похмелья. Она стоит, прислонившись к входной двери и покуривая тонкую сигарету, от которой в воздух поднимается ярко-красный дым. — Опять я, — подтверждает Скайуокер, стараясь игнорировать вызывающий тон её голоса, — Асока дома? Вентресс неспешно делает затяжку, переступая с ноги на ногу, отталкивается от двери и выдыхает в сторону Энакина дым, хмурясь. — Да, к сожалению. — К сожалению? — Разбудила меня недавно. Ходит с самого утра, счастливая, как сытый хатт, — говорит она, туша окурок ногой и набирая что-то на ручном комлинке, — передай ей, что я немного задержусь сегодня. — Ладно, — жмёт плечами Энакин и открывает дверь, когда Вентресс чуть отходит от неё. Он стоит на месте пару мгновений, обдумывая решение. — Вентресс, — зовёт он, оборачиваясь и заставляя охотницу, вызвавшую себе спидер, задержаться. — Чего ещё? — Меня попросили кое-что тебе вернуть, — говорит Энакин без особого энтузиазма, но всё-таки снимает с плеч рюкзак, доставая оттуда два перевязанных клинка и бросая их хозяйке. Вентресс ловит их ловко, развязывает ленту и крутит мечи в руках, удивлённо рассматривая рукояти. — А я уже и не надеялась, что снова их увижу, — объясняет она своё замешательство, а грубый тон на недолгое мгновение звучит мягко и даже благодарно. «Может быть, Асока была права насчёт неё? Может, мы все заслуживаем начать новую жизнь?» — думает Энакин, наблюдая, как она, осмотрев переулок на предмет нежелательных наблюдателей, зажигает клинки и делает пару пробных взмахов, довольно улыбаясь. Он достаточно хорошо изучил их конструкцию за два месяца, чтобы понять — когда-то давно их соорудили по джедайскому учению. Изогнутая рукоять была довольно удобной, даже изящной, но в это же время довольно скромной — всё указывало на то, что тот, кто собирал клинки, не был полностью охвачен Тёмной стороной. Из того немногого, что он знал из прошлого Вентресс, он понял, что те клинки она не воровала и не отбирала — возможно, собрала их вместе со своим учителем, павшим джедаем, а может, получила от Дуку. Но их кроваво-красный цвет был истинно ситхским — и это вызывало недоумение. Как кайбер-кристалл мог изменить свой цвет? Почему это вообще произошло? — Спасибо, Скайуокер, — наконец говорит Вентресс, деактивируя мечи и прикрепляя их к своему поясу. — Это всё Оби-Ван, — пожал плечами Энакин, — он почему-то всё ещё верит, что ты способна вернуться к Свету. Услышав эти слова, Вентресс мягко улыбается, но тут же скрывает своё лицо за большой маской. — Передавай ему спасибо, — говорит искажённый голос, — но я их продам. Я уже говорила: веришь или нет — у меня теперь другая жизнь. Без джедаев. И без ситхов. Она коротко кивает ему, нажимает на педали и с громким рёвом мотора скрывается из вида. Энакин, проводив её взглядом и поразмыслив над сказанным, наконец-то входит в квартиру, закрыв за собой дверь.

***

Квартира встречает его вкусным запахом выпечки с корицей, от которой в животе приятно крутит. Когда он в последний раз ел что-то интереснее военных пайков и храмовских обедов?.. Тихо пробравшись в гостиную, он видит Асоку за кухонным столом — та стоит к нему спиной и мешает что-то в большой чашке, чуть пританцовывая под играющий из радио джаз. Видимо, она была явно увлечена этим делом и собственными мыслями, раз не заметила его присутствия даже через Силу. По лицу Скайуокера ползёт хитрая улыбка, когда он придумывает, как же эффектно выдать ей свой приход. Пригнувшись и ступая на кафельную плитку как можно тише, он подходит ближе к Асоке, пока не оказывается прямо за её спиной. Когда-то давно она сама проворачивала подобный трюк с ним — внезапно прыгнула на спину, пока он задумчиво наблюдал за отбывающей эскадрильей на мостике «Венатора». На генерала и коммандера, сцепившихся в игре «скинь с себя тогруту и не упади сам» глядел весь командный блок, включая адмирала Юларена, решившего учтиво промолчать, но их это тогда (как и обычно) мало волновало — Энакин отвлёкся от тяжких мыслей, а Асока довольствовалась его улыбкой и хриплым смехом. Конечно, в точности это повторить он не сможет, а поэтому поступает изобретательнее: быстро встаёт в полный рост, заставляя девушку вздрогнуть и, прежде чем та успевает обернуться, закрывает ей глаза своими руками, прижимая поближе к себе. Какой реакции он ожидал? Радости, может быть. Замешательства? Удивления? Но вот чего Избранный не мог предположить, так того, что его бывшая ученица окажется чуть пугливее, а от этого — проворнее: она быстро хватает за руки, больно ударяет по коленям, заставляя выпустить и согнуться, а затем и вовсе сбивает его с ног — о, он узнаёт этот приём, ведь он сам научил её такой подлости — и он падает на спину, в то время как Асока нависает над ним, угрожающе замахнувшись длинной деревянной ложкой. С ложки на губы Энакина падает несколько капель белой глазури и тот быстро слизывает их кончиком языка, совершенно по-дурацки улыбаясь Асоке. — Сладко, — говорит он, продолжая рассматривать лицо девушки над ним и неловко двинув руками, что так и хотели обнять её за талию, — пока не забыл: ведьма просила передать, что вернётся поздно. — Энакин! — вспыхивает Асока, тут же вставая с него и помогая подняться на ноги, — Ты… Очень неожиданно пришёл. — И поэтому ты решила меня убить? — шутит, потирая чуть ноющие колени и глядя на тогруту исподлобья. — Ну, это была одна из причин, — говорит она вместо извинений, толкая его в бок и возвращаясь к замешиванию глазури, но тут же поясняет: — Асажж перешла дорожку одному важному кореллианцу в начале своей, кхм, карьеры, и теперь к нам раз в несколько недель наведываются охотники за головами. — Охотники за головами, которые охотятся на охотницу за головами, которых заказал охотник за головами? Вау, — усмехается Энакин, бесцеремонно садясь на стол, чтобы видеть лицо Асоки. Та на такое поведение только фыркает, заканчивая процесс приготовления. — Тебе ещё многое предстоит узнать о жизни на нижних уровнях, мастер, — говорит она с улыбкой, оборачиваясь к нему и хлопая того по повреждённым коленям. — Я буду рад персональной экскурсии. Эй! Тот чуть морщится от боли, но сквозь неё ощущает нечто более приятное — тепло, тепло физическое и в Силе, когда её маленькая ладонь чуть задержалась на его ноге. Видимо, почувствовав его смятение, Асока быстро отстраняется, небрежно бросает ложку в мойку, а затем поливает глазурью румяные синнабоны, выдвинув противень из плиты. — Ну, теперь они должны настояться, чтобы быть съедобными, — говорит она, закрывая духовку, — надеюсь, я не отравлю тебя. Энакин с улыбкой смотрит на её чуть раскрасневшееся от жара и смущения лицо некоторое время, а затем всё же снимает с плеч немного опустевший рюкзак. — Шпилька, я кое-что тебе принёс, — начинает он, стараясь скрыть волнение в голосе. — Да? — Асока ловко прыгает на барный стул, перебросив ногу на ногу. Взгляд Энакина быстро скользит по обнажённым острым коленям и изящным щиколоткам и мысленно он осыпает себя проклятиями за то, что вообще допускает те мысли и желания, что её домашний внешний вид у него вызывает. А ведь беспокоиться есть о чем! Серые шорты выше колен, совсем не скрывающие красивых ног, короткая ярко-синяя майка, облегающая там, где не нужно и подчёркивающая ключицы… Видимо, Асока действительно не ждала его так рано. «О, самоё время для этого», — одёргивает он сам себя мысленно, — «вспомни, что сказать хотел». — Вообще, я должен был получить кучу разрешений, прежде чем забирать их из Храма, хоть они и там находились у меня, — начинает он вслух, доставая из рюкзака второй небольшой свёрток и протягивая его ученице, — но я опять решил всё сделать не по правилам. Асока заворожено принимает свёрток, наспех перевязанный тёмной лентой. Небольшая улыбка появляется на её лице, но тут же исчезает, когда она развязывает ленту и видит два идеально светлых клинка, меж которых аккуратно лежит её собственная падаванская косичка. — Я… — шепчет Асока, а её голос дрожит от спутанных эмоций, — я… — Я не закончил, — перебивает её Энакин, спрыгнув со стола и подойдя ближе, — сейчас я не хочу просить тебя о чём-то конкретном. Пусть я всё ещё считаю, что решение уйти было неверным, но это было твоим решением, а как твой учитель и твой друг, — второе слово он произносит совсем уж неуверенно, но продолжает, чуть нахмурив брови, — я… я покажу себя очень плохо, если не буду уважать твоё мнение. Ты более всех других знаешь, насколько мне порой тяжело бывает в Ордене, но я устал жить прошлым, Асока. В день, когда вся эта война сойдёт на нет, я уйду. И более всего я хочу, чтобы ты последовала за мной — не важно, в качестве падавана или союзника. Все эти статусы… Они не имеют значения. А твои мечи и косичка — они ведь не о прошлом. Они о том, что будет всегда. Эти вещи — не конец, а новое начало. То, что будет нас связывать на нашей собственной стороне. В квартире ненадолго воцаряется тишина. Асока, сжав губы, осматривает свои клинки и косу, так грубо сорванную с её головы в те ужасные дни, от которых, кажется, некуда было убежать. Она кончиками пальцев проводит по холодному металлу и берет в руку косичку. Бусинки до боли знакомо звенят в её дрожащей ладони, но она возвращает их к мечам, а затем и вовсе закрывает их тканью, поднимая голову. — Я очень хотела бы их принять, Энакин, — говорит она искренне, но возвращает свёрток, — но не могу. Мне не нужны вещи, мне хватает того, что ты вернулся ко мне сегодня. А поэтому… Позаботься о них, ради меня, хорошо? Не давая ему возразить, она соскальзывает со стула и быстро складывает вещи обратно в рюкзак, застёгивая ремни и убирая сумку подальше. — Я почему-то знал, что ты так и скажешь, — голос Скайуокера звучит тихо, но он не оспаривает её решение, — когда ты стала такой рассудительной? — Не знаю, — грустно улыбается тогрута, — может, мы просто пропустили этот момент. Энакин кивает ей и для себя понимает: ему действительно нечего ей возразить. Она приняла его, она не оттолкнула его в своей новой жизни — а значит, джедайские штучки действительно не имеют никакого значения. Главное, что она была рядом, в этой оскорбительно притягательной домашней обстановке, от неё пахло уютом, а отросшие лекку были испачканы в белой муке — он не смог бы злиться на это чудесное создание, даже если бы очень захотел. — А теперь, пожалуй, иди на диван и раздевайся. — Чего? — ошалело спрашивает Энакин, а от хлынувших мыслей быстро краснеют уши. Он провожает взглядом её удаляющуюся фигурку, моля Силу о том, чтобы Асока не обернулась. — Брить тебя будем, Скаймишка. Ты же не хочешь испачкать свою стильную черную робу пеной и гелем, не так ли? — раздаётся её насмешливый голос из ванной комнаты. Энакин, согласившись с ней и понимая, что обречён в который раз закрываться и прятать истинные чувства, на ходу снимает робу, следуя к диванчику. Следующие полчаса обещали быть… интригующими.

***

      Асока возвращается к нему через несколько минут с полным набором для бритья: в небольшом тазике лежит длинный триммер, несколько серых полотенец и две маленькие баночки — должно быть, с необходимой косметикой. — Ну вот, тут всё необходимое. Парень с работы подкупил и принес мне сегодня утром. Не скажу, что я профессионал в этом, — говорит тогрута, раскладывая необходимые инструменты на столике перед диваном, — но ребята из моего подразделения показывали мне процесс. Я даже тренировалась на Джесси однажды! — Как ты успела? — удивлённо спрашивает Энакин, принимая из её рук полотенце и вешая его на свои плечи. — Ты же всегда находилась рядом со мной. — Но не когда ты уходил говорить с сенатором Амидалой или ковырять очередную жестяную голову.       Энакин смиренно поднимет руки, кивнув в знак её правоты. Пусть и изобразив улыбку, он чувствует, как что-то мерзкое оживает в его груди — как в момент встречи с Кловисом или, чуть позже — с Лаксом Бонтери, крутившимся вокруг Асоки на Ондероне.       Ему и раньше не нравилось делить своих людей с кем-либо. Он болезненно воспринял новость, что Оби-Ван собирается взять нового падавана (что, к счастью или великой горести, достался самому Скайуокеру), ему не нравились вечные дипломатические встречи Падме с послами всех рас и полов, что часто давали ей недвусмысленные намёки за званными ужинами (жена сама рассказывала об этом, выпивая вино и посмеиваясь с особо абсурдных ситуаций, но он не видел в этом ничего смешного), и, наконец, он был решительно против того, чтобы отдавать своего падавана в пару кому-либо, ведь только с ним (конечно, по мнению самого Энакина), Асока показывала себя лучше всего. Но война — дело тонкое, а Асока была уважаемым и талантливым коммандером, что, кроме того, имел огромный потенциал стать в скором времени рыцарем, и иногда ему приходилось смириться с тем, что Совет направляет его ученицу на задания в одиночку.       Нахмурившись, он отгоняет мрачные рассуждения — и очень вовремя, ведь ученица заканчивает приготовления, забирается на спинку дивана, укрыв колени вторым полотенцем и жестом приглашает его сесть перед ней.       Он молча слушается, откинув голову и прикрыв глаза от настольной лампы, что светила прямо на него. Он слышит лязг выдвигающегося лезвия и вскоре чувствует приятный холодящий гель на щеке, что Асока осторожно распределяла по его лицу. — О чём задумался? — спрашивает она, вспенив субстанцию, которая запахла мятой. — Если о том, что я могу тебя убить — то я просто шутила.       Энакин на это предположение коротко смеется, но тут же затихает, не находя в себе сил утаивать настроение. — Думаю о доверии к людям и его правильном распределении, — туманно отвечает он, приоткрыв один глаз, чтобы увидеть задумчивое выражение лица Асоки над ним, но тут же, щурясь, его закрыв. — Не дергайся сейчас, — просит тогрута тихо, а Энакин чувствует, как к скуле прикасается холодный металл.       Асока не обманывает: у неё действительно есть опыт в обращении с таким странным для тогруты явлением, как человеческие волосы. Тонкое лезвие буквально невесомо скользит по коже, с едва слышимым скрежетом удаляя волоски. — У меня были большие проблемы с доверием, когда я только оказалась здесь, — рассказывает Асока, приступая к нижней части его лица. — Мне казалось, что каждый, с кем бы я не заговорила на улице, поднимет руку на меня. С Вен было сложнее всего. Я не спала спокойным сном почти две недели, отключаясь только на рассвете, ведь мне казалось, что, стоит мне закрыть глаза и потерять бдительность хоть на мгновение, она обязательно проберётся ко мне ночью и перережет мне горло, — девушка остановилась на пару секунд, чтобы очистить лезвие и вновь продолжила, но уже более беспокойно, — но со временем это сошло на нет. Хотя мне до сих пор трудно говорить с клиентами и новыми знакомыми о чём-то более личном, чем работа и новые серии любимых шоу… Спасибо Баррис и Совету за это.       При упоминании Оффи Энакин заметно хмурится, а в Связи просыпается тёмный опасный сгусток гнева, отравляющий мысли и заставляющий вновь пережить события двухмесячной давности. — Эта тварь всё ещё под трибуналом, — сквозь зубы произносит он, заставляя Асоку чуть отстранится, — не понимаю, чего они с ней медлят. Тебя были готовы расстрелять в тот же день, а с ней что-то расследуют и пересматривают… — Я просто надеюсь, что она понимает масштабы того, что натворила, — выдыхает Асока. — Она ведь была моей хорошей подругой. Мне казалось, что я могу доверить ей самое сокровенное, что могу доверить ей свою жизнь. Но, видимо, я ошибалась.       С этими словами она заканчивает с бритьем лица, мягко отодвигая Энакина от себя. Когда тот поднимает голову с её колен, легко спускается вниз, садясь рядом с ним. — Теперь шея. Я аккуратно, — добавляет она, ободряюще проведя рукой по его груди.       «Она действительно ничего не замечает?!» — вопрошает Силу Скайуокер, чуть закрываясь от неё, чтобы скрыть гадкие приятные ощущения.       Решив, что молчание мастера говорит о том, что они закончат разговор позже, Асока возвращается к работе, медленно и методично орудуя триммером. Заметив странный ментальный щит, которого в начале разговора не было, она открывается в Силе, отправляя Энакину искорку тёплой и счастливой энергии — как всегда делала в моменты его грусти, но на полпути встречает тревогу, а затем её мастер открывает глаза, внимательно глядя на неё. — Асока, — зовёт он. — Да? — отвечает она. — Ты когда-нибудь сомневалась в моём доверии к тебе?       Асока замирает, поражённо смотря ему в глаза. Конечно, рано или поздно они должны были об этом поговорить. Звоночком стало её разочарование, когда он гнался за ней и Вентресс, что он наверняка почувствовал в их Связи. — Только прошу, не ври мне, — продолжает он, — хотя бы не ты. — Разве я когда-то могла наврать тебе? — спрашивает она больше риторически, но, выдохнув, признаётся: — Да. При побеге из тюрьмы. Мне казалось, что это ты подкинул мне ключ… А когда оказалось, что меня подставляют, и вы с Рексом погнались за мной… Когда клоны начали стрелять и пытались сбить меня с ног… Я чувствовала себя разбитой. Не знала, остался ли рядом со мной хоть кто-то, кому я могу довериться. — Я тогда пообещал тебе, что не позволю никому тебя ранить, помнишь? — спрашивает Энакин, обхватывая механической рукой её руку с триммером у своей шеи. — Но меня всё равно ранили, — говорит она спустя какое-то время, — пусть и не физически. Есть вещи, на которые даже ты не можешь повлиять, Энакин.       Вдруг в Силе вспыхивает гнев, а темнота становится сильнее, своим холодом задевая и Асоку. Но прежде, чем девушка успевает задать вопрос или отстраниться, Скайуокер тянет её руку на себя, не давая ей высвободиться, и давит лезвием на свою шею.       Несколько тёмных каплей крови спускаются вниз по его бледной коже, спотыкаясь на ключицах и ползя ниже, по покрытой шрамами и следами от ожогов груди. Большинство из них Асока узнаёт, но самый большой рубец, пересекающий место у сердца, она знает даже слишком хорошо — пару лет назад она самолично вытаскивала из него кривые части металла, когда он закрыл её и мастера Секуру собой при взрыве корабля.       Она наблюдает за этим пару мгновений, путаясь в собственных эмоциях и сбивчиво дыша, когда Энакин говорит вновь, мягко погладив тыльную сторону её руки, всё еще удерживаемой им на месте, своей живой: — Асока, я доверил бы тебе свою жизнь. И если я когда-нибудь вновь дам тебе повод сомневаться в моей верности к тебе, если из-за меня тебе причинят вред, то просто убей меня на месте.       Её рука, ставшая холодной от пота и созерцания пореза, из которого всё ещё шла кровь, мелко дрожит, но Энакин всё равно не отпускает её, дожидаясь ответа.       Когда Асока поднимет на него взгляд, то готова поклясться, что на секунду видит чужие желтые огоньки на его голубой радужке. — Я верю тебе, Энакин, — говорит она, наблюдая, как желтизна мирно растворяется в глазах напротив, — верю.       Железная (в прямом смысле) хватка на её запястье исчезает, а из её рук падает этот чертов ножик, соскакивая с дивана и с небольшим звоном падая на пол. Когда Энакин чуть улыбается ей, а сама Асока, наконец, выдыхает, то приходит осознание, что опасную рану всё-таки необходимо остановить.       Девушка тут же притягивает к себе аптечку с одной из полок, дрожащими руками доставая оттуда регенерирующую мазь и бакта-пластырь. Полоски на её монтралах и лекку стремительно меняют оттенок с бледно-синего до тёмного, а губы становятся чуть краснее от постоянных беспокойных укусов.       Энакин наблюдает за этим, полотенцем с шеи смывая с лица остатки пены и пролитой своей же крови. — Для справки: ты иногда бываешь очень жутким в своих рассуждениях, мастер, — шепчет ему Асока чуть обиженно, заставляя сесть смирно и не двигаться, пока она работает над его раной. — Ну ладно, ладно, я чуть перегнул, — шипит ей Энакин, когда антисептический раствор противно жжёт на коже, — просто долго копилось. — Очень перегнул, — говорит Асока, в шутку царапая его отросшими ногтями по груди.       Услышав, что тон её голоса стал снова весёлым, а собственное беспокойство в Силе улетучилось, он позволяет себе улыбнуться в ответ. — Ну всё, кровь остановилась. Надеюсь, шрама не останется. А теперь марш в освежитель, — говорит ему ученица таким тоном, будто они вновь на поле боя, а она раздаёт быстрые команды своим людям.       Не удержавшись, она в очередной раз ударяет его, а затем встаёт с дивана, начиная убирать беспорядок. — Так точно, коммандер, — выдыхает ей в ответ Скайуокер, смиренно следуя по полученному направлению.

***

      Через несколько минут Энакин заканчивает смывать гель и вязкую мазь. Вытерев лицо мягким полотенцем, он смотрит в зеркало, инкрустированное всевозможными украшениями (о, эти женщины!), где видит привычную версию себя: гладкий подбородок, чуть небрежно уложенные волосы, разве что, заметно отросшие за эти месяцы, тот же спокойный взгляд и шрам через глаз. Тёмные круги под глазами, конечно, выдавали его беспокойные будни — но мало кто из солдат мог позволить себе высыпаться, пока идёт эта война, а Генерал Скайуокер — тем более. — Скайгай, ты там что, решил нам счёт за коммуналку образовать? — слышит он игривый голос Асоки, — Иди сюда, а то я съем все синнабоны без тебя!       При мысли о еде желудок вновь крутит, и Энакин быстро накидывает на себя тунику, выходя из освежителя и видя, что тогрута начала раскладывать ароматные булочки по двум тарелкам.       Видя, что он вышел к ней и заметив превосходный результат собственных трудов, она широко улыбается, а цвет её лекку теплеет. — Ну вот, теперь я узнаю своего Генерала, — говорит она, положив руки на бёдра. — О! Чуть не забыла!       Притянув с убранного столика маленькую зеленую баночку со спреем, она быстро брызгает часть геля после бритья на ладони и, подойдя к несопротивляющемуся Энакину, похлопывающими движениями распределяет жидкость по его лицу. — Ваниль, — морщится он шуточно, почувствовав запах, — ты не могла подобрать что-то интереснее, Шпилька? — Никс брал на свой вкус, — разводит руками она.       Энакин было открывает рот, чтобы (и совершенно точно не ревниво) спросить, кто такой Никс, но тут же забывает, что хотел сказать, потому что Асока тянется к нему и целует его в щёку. — Вот так гораздо приятнее, — говорит она, обворожительно улыбнувшись, а затем снова убегает от него, чтобы разлить по двум разноцветным чашкам зелёный чай.       Энакин мысленно взывает, почти воет Силе, но та старательно игнорирует его — мол, «сам заварил, сам и расхлёбывай, я тут не при чём, честно-честно», пожимает плечами и оставляет его наедине со своими демонами, возмутительно очаровательной Асокой и ещё более притягательной выпечкой.       Энакин понимает: влип. Бесповоротно. Полностью.

***

— О, Сила… Шпилька… — стонет он спустя какое-то время, — как ты это сделала… Это просто… — Ужасно? Мерзко? Несъедобно? — подначивает Асока, смеясь и наблюдая, как её прославленный учитель, рыцарь-джедай, Избранный, Генерал Республики и бла-бла-бла отправляет в себя пятую по счёту булку, измазываясь, будто юнлинг, в креме и крошках. — Великолепно! — мычит он, чавкая, — Очень вкусно!       Асока победно улыбается, довольно жуя выпечку. Асажж редко бывала дома, и ещё реже пробовала её стряпню свежей, довольствуясь едой из забегаловок или заготовленными утром ланчбоксами, а поэтому была рада опробовать свой кулинарный навык на ком-то более разговорчивом. — Знаешь, моя мама готовила похожие сладости, когда могла позволить купить сахар, — вдруг говорит Энакин, благодарно ей улыбнувшись. — Спасибо, Асока. — Не за что, Скайгай, — тихо говорит она. — Ну, как насчёт глянуть серию-другую «Игры сенатов»? — Ещё спрашиваешь, — бодро отвечает он, принимая из её рук датапад.

***

      Проходит несколько часов с тех пор, когда мастер-падаван легли на диван, включив на датападе любимый сериал. Асока бесцеремонно устраивается на груди учителя, попивая зелёный чай (и Энакин уверен — это всё влияние Оби-Вана), а он сам держит механической рукой планшет — чудо кибертехнологии, помимо прочего, отлично показывало себя в роли подставки.       И пусть это время идеально подходило для того, чтобы поразмыслить над произошедшим, вспомнить пару статей из Кодекса или просто отпустить ситуацию, он этого не делает, наоборот — запоминает каждый момент случайных прикосновений и эмоций, что их окружают.       Радость — от того, что рутина более не является таковой. Спокойствие — потому что нужный человек наконец-то рядом. Буря кратковременных смешанных ощущений от Асоки — и это удивительно — эта безумная тогрута множество раз рисковала быть убитой и убивала сама, видела смерти солдат и невинных, но всё равно продолжала переживать за вымышленных персонажей, до слёз расстраиваясь при их смерти. — Ну как они могли убить Джораха? — вопрошала она, смешно хлюпая носом. — Он же был лучшим рыцарем в сериале!       И в этом определённо что-то было. В том, как она неосознанно сжимала предплечье его руки в батальных сценах, волнуясь за героев, в том, как он сам, забываясь, начинал ругать стратегию полководцев, в том, как они несколько раз меняли положение, когда у кого-то что-то начинало затекать. — Тут точно нужен экран побольше, — недовольно тянет Скайуокер, расправляя плечи, пока Асока переключает серию. — Значит, завтра идём за телевизором? — предлагает она, усмехаясь. — Значит, да.       А ещё позже, когда они спорят о концовке сериала, чуть ли не переходя на личности (конечно, сразу после того, как Энакину удается более-менее успокоить уже по-настоящему ревущую в его плечо тогруту), Скайуокеру приходит маленькое уведомление на комлинк — сигнал от учителя, что пришла пора возвращаться в храм.       Асока, заметив это, не даёт ему и шанса проигнорировать вызов, самостоятельно собирая его разбросанные повсеместно вещи и не забыв упаковать в красивую коробочку оставшиеся синнабоны. — Для магистра Кеноби от таинственной поклонницы, — заговорщически говорит она, подмигивая учителю и отправляя подарок в его рюкзак.       Они прощаются, крепко обнявшись и задержавшись на пороге квартиры ещё на несколько минут. Энакин закрывает глаза, понимая, что его в первый раз за долгое время не беспокоит ни положение на фронте, ни настроения в храме, вообще ничего из того, что тяжёлым камнем висело на его шее уже не первый год. А когда всё-таки выпускает её из своих объятий, улыбнувшись ей, та снова целует его в щёку, на этот раз чуть задерживая прикосновение. — Обещай, что больше не будешь запускать себя, Скайгай. — Обещаю, Шпилька.

***

      Остаток ночи, следующий день и минуты до встречи с Асокой проходят настолько быстро, что Скайуокер просто не запоминает, что именно делает и где находится: кажется, утром он встретился с Оби-Ваном, отчитавшись о том, что вернул мечи Вентресс, всучил ему подарок от Асоки, получив в ответ ну очень довольную улыбку и многозначительный взгляд; потом, вроде как, присутствовал на брифингах Совета, больше думая о событиях прошедших дней, чем о «стабилизации ситуации на Рилоте» (или о чём был тот брифинг?); после — и это уже запоминается лучше — встретился у военных казарм с Рексом и взял у него два зашифрованных коммуникатора, в очередной раз убедившись, что ему очень и очень повезло с капитаном, который не задал ни одного лишнего вопроса.       Когда небо столицы начинает краснеть, а на Храм опускаются длинные тени от башен, он ловко сворачивает от основного потока возвращающихся домой джедаев, быстро спускаясь по лестнице вниз и ловя такси.       Он старается игнорировать тот факт, что его сердце начинает биться чаще от одного только вида знакомого переулка.       Старается, как сам признаётся, плохо.

***

      Асока выходит к нему через несколько минут, держа в руках два длинных плаща. Пока она блокирует дверь, вводя сложный пароль, Энакин изучает её новый наряд и почему-то совсем не удивляется подобранному гардеробу: всё те же облегающие штаны — на этот раз — тёмно-зелёные, те же высокие черные сапоги с серебряным замысловатым узором, плотная синяя майка без рукавов и привычный кожаный браслет на правой руке, скрывающий особо глубокий шрам под ним.       Он ловит себя на мысли, что даже несколько завидует возможности так часто менять гардероб — но джедаям запрещено иметь много вещей и, тем более, привязываться к ним.       Не то, чтобы он когда-либо соблюдал это правило — нет, его собственная комната была завалена различным милым хламом и безделушками, но напомнить себе о нём он считал важным. — Ого, — оборачивается к нему Асока, закончив дела безопасности и особенно хитро улыбаясь, — ты даже не опоздал!       Фыркнув на это замечание, он подходит к ней ближе, уже привычно приобнимая за плечи. — Когда-то я должен был научиться приходить вовремя, — поясняет Скайуокер, отпуская её и ухмыльнувшись, — если даже ты перестала задерживаться на месте. — Для этого всего-то надо было уйти от Ордена, — нервно смеётся она и протягивает ему один из плащей. — Надевай. Там, куда мы пойдём, джедаям не рады.       Энакин послушно следует её совету, завязывая веревки у шеи и надевая объёмный капюшон. Когда он в последний раз спускался куда-то ниже, чем к зданию Сената или военным пунктам, то попал в рукопашную потасовку после того, как обнаглевший воришка пытался стащить его световой меч. — Совсем как в старые времена, — шутит он, следуя за Асокой через длинный переулок, всё больше наполняющийся людьми, — я, ты и полные улицы отбросов. — Да, наверное…       Энакин решает не уточнять, почему её голос вдруг прозвучал так печально.

***

      Через пару часов практически непрерывного спуска всё ниже и ниже по бесконечным улицам Корусанта, Скайуокер понимает несколько вещей: во-первых, его и Асоку действительно сложно было заткнуть, когда разговор касался техники и вооружения встречаемых ими прохожих; во-вторых, этот парень с её работы, Никс, явно неровно к ней дышал, а значит, Энакин обязан как-нибудь вежливо побеседовать с ним на тему понимания границ при взаимодействии с коллегой (конечно, это желание было вызвано исключительно нотками беспокойства за её безопасность); а в-третьих — даже учитывая его частые спуски вниз, к разным уровням и взаимодействии с разными слоями населения, он толком ничего не знал о столице.       Конечно, ни для кого не было секретом, что Корусант — столица контрастов, но, когда ты большую часть своей осознанной жизни проводишь в замке, смотря на планету из окна высокой башни, или находясь, напротив, далеко от неё, некоторые детали жизни простых людей могут показаться при более близком рассмотрении не такими уж и скучными.       Он насчитал с десяток торговых центров и вдвое больше кантин за их извилистый путь. Расслабляющая незамысловатая музыка из блестящих огнями бутиков одежды сменялась громким электронным мессивом, играющим в цветастых заведениях, куда повально шли компании разных рас, достатка и внешнего вида, чуть позже сближаясь за раскуриванием сигарет подле этого самого клуба. — Вот она, особенность среднего звена, — ухмыляется Асока, когда в одной из таких курилок они замечают знакомого им сенатора, увлечённо и явно пьяно спорющего с таким же готовеньким забраком-контрабандистом, — всем плевать друг на друга, когда они делят общую территорию. — Люди тут выглядят так, будто война их совсем не касается, — задумчиво говорит Энакин, поднимая голову, чтобы увидеть билборд с новостными отчётами о внешней ситуации, на который, казалось бы, никто не обращал внимания. — Для многих здесь действительно ничего не изменилось, — просто говорит Асока, проследив за его взглядом, — страшно подумать, какое мнение у тех, кто обитает ниже.       Она кивает на дорожный указатель, показывающий спуск к уровню 1313. — Асажж часто спускается туда. Говорит, что люди там разочарованы в Республике сильнее, чем те же сепаратисты. — И ты веришь ей? — чуть удивлённо спрашивает Энакин. — Я полагаю, что это правда. Конечно, стоило бы убедиться самой, но у меня нет причин не верить. Особенно, ну… после двух месяцев жизни здесь.       Энакин решает оставить эту тему на другое время, не решаясь вступать в спор. Его женитьба, помимо прочего, принесла ему чёткое понимание того, что политика — последнее, в чём он разбирался хотя бы примерно. Хотя, справедливости ради, и Асока не была в этом особо хороша, пусть и набралась опыта от своих подруг и одной общей для них знакомой.       Слишком много мнений он находил для себя противоречивыми, путаясь в том, что являлось правдой. Канцлер всегда говорил ему о необходимости всеобщего контроля ради всеобщего блага, Падме — о всеобщем благе без насилия, в то время как джедаи не придерживались ни одной из идеологий, кроме исконно пацифистской, вмешиваясь лишь тогда, когда угроза была значительной для всей Республики.       Энакин несколько поморщился, надеясь, что Асока этого не заметит. Незадолго до теракта они с Оби-Ваном собирали срочное совещание Совета по проблеме Мандалора, где он сам, Асока и учитель выступали спикерами, поднимая вопрос о важности мандалорской культуры и мира для всей Галактики и необходимости пресечения действий скрывшегося Мола и Дозора смерти. Магистры, хмуро переглянувшись, пообещали, что озвучат решение через несколько недель, но появились проблемы куда важнее, чем утрата одной планеты, «тем более — нейтральной», как сказал всегда суровый мастер Винду, пристально глядя на Оби-Вана, сгорбившегося в своем кресле.       Возможно, следовало плюнуть на Совет ещё тогда, втроём отправившись на Мандалор. Пусть и не ради Республики, но ради мирных людей и погибшей Сатин Крайз, что была для одного из них особо дорога. А ему и Асоке было не трудно понять искреннее желание помочь — герцогиня Мандалора покорила и их сердца при недолгом знакомстве.       Но теперь Оби-Ван опустил руки, а Асока ушла — и Энакин не мог по-настоящему винить их. Он сам порядком устал от этой войны, ставшей в какой-то момент бесконечной. — Опять ты за своё, — прерывает его мрачные рассуждения Асока, мягко касаясь его плеча и пробуждая в Силе, — давай, мы почти пришли. — Прости, Шпилька, но чем больше мы находимся тут, тем больше я сомневаюсь во всём, что происходит выше, — честно отвечает Энакин, замечая, что они вновь вышли к относительно спокойному переулку, к которому даже через крупные вывески и транспортные пути просачивался последний вечерний свет. — Добро пожаловать в мою жизнь, Скайгай, — беззлобно говорит она, но эмоции в Силе выдают её с головой, — значит, домой возвращаемся на такси. — Меня более чем устраивает, — хмыкает Энакин, подмечая в мысленном блокноте еще две вещи: во-первых, даже натренированные в боях и нещадных тренировках ноги начинают побаливать после двух часов ходьбы; и во-вторых — то, как из уст Асоки прозвучало это странно-расплывчатое «домой» несколько укололо его куда-то в районе сердца.

***

      Энакин чувствует себя как никогда униженно, когда они практически вваливаются в квартиру, заплатив несчастному таксисту, что слушал смех Асоки и слабые оправдания Скайуокера всю дорогу от магазина до дома, стараясь не гнать машину слишком быстро.       Ну да, возможно, стоило менее прямолинейно воспринимать фразу тви’лека-продавца «для парочек — скидка!» и не вступать с ним в дискуссию о том, что ничуть они не парочка, чуть не доведя неловко пошутившего парня до истерики, засветив не только свой световой меч, но и лицо. Да, тем более не стоило после этого Силой убеждать его в том, что он ничего не видел и не слышал, а затем всё тем же методом заставлять продать новейший телевизор за полцены. И тем более, не стоило… — Асажж! — трясясь от новой волны смеха и на ходу раздеваясь, прокричала соседке Асока, быстро спускаясь вниз, — Асажж, тебе надо это услышать!       «Крифф, ну только не это…» — тянет про себя Скайуокер, отпуская из рук масштабный телевизор только для того, чтобы поднять его Силой и проследовать на собственную публичную казнь.       Вентресс встречает их обоих скептическим взглядом, развалившись на диване в рабочей одежде и медленно покуривая всё ту же красноватую дрянь. Судя по отметинам на её форме и метательным ножам, небрежно раскиданными по столу рядом, она недавно вернулась с охоты и теперь отдыхала от трудового дня, если в отношении её «работы» можно было так говорить.       И разумеется, ни Энакин, ни Асока решили особо не присматриваться к следам крови на некоторых ножах — хотя бы из вежливости. — …и он сказал, — буквально задыхаясь, завершала рассказ тогрута, присаживаясь к Вентресс и хлопая её по коленям, — он сказал: «ты дашь скидку мне и моему сладкому ранкорику».       Энакин, сложив губы в тонкую линию и поставив распакованный телевизор на подставку, сжав кулаки, чтобы не угробить и его, переводит взгляд на лицо Вентресс и мысленно копает себе могилу.       Пару секунд охотница не говорит ничего — только дым мирно поднимается к потолку от сигареты в её пальцах. Затем вверх ползет один уголок её рта, чуть позже — второй, обнажая оскал зубов, а затем она и вовсе сгибается в громком смехе вместе с Асокой, положив руку на её плечо, чтобы не упасть с дивана.       Энакин признаётся самому себе, что, в принципе, разглядывание потолка, пока два женских голоса закатываются в смехе — прекрасное и успокаивающее нервы занятие. — Ты самый отвратительный романтик в Галактике, Скайуокер, — резюмирует Вентресс, туша окурок в пепельнице и возвращаясь к лежанию на диване. — А я рассказывала, как он назвал меня, когда мы однажды притворялись парочкой? — оживлённо говорит Асока, борясь с икотой. — Шпилька, это было почти три года назад…       Стыдливо прикрыв стремительно краснеющее лицо рукой, в своем подсознании он прыгает в раскопанную им же воображаемую могилу. — Ты сказал! «Пупсик грезит только Арту», — смеётся Асока, пародируя его актёрскую интонацию. — Оу, а это уже даже не смешно, — кривится Вентресс в шутку, толкая продолжающую смеяться соседку ногой и бросая укоризненный взгляд на Энакина, так и оставшегося стоять у телевизора.       «Сила, как же это дико», — думает Энакин про себя, наблюдая, как его ближайший друг и когда-то один из злейших врагов переходят на более обыденную тему, пока он сам подключает их покупку к сети Голонета, — «всего год назад поубивали бы друг друга, а теперь ведут себя, как ни в чём не бывало». — Ладно, вы двое как хотите, а я пошла спать, — говорит спустя какое-то время Вентресс, потягиваясь на месте и неспешно удаляясь из комнаты, так и оставив дорогостоящее оружие перед ними. — Доброй ночи, Вен! — тепло говорит Асока, принимая из рук Энакина пульт от нового телевизора и притягивая самого Скайуокера за предплечье к себе. — Ага.       Убедившись в Силе, что бывшая ведьма добралась до своей кровати, Скайуокер всё-таки позволяет себе расслабленно сесть рядом с ученицей, что, будучи крайне довольной жизнью, обняла его за талию и перебросила свои ноги через его, утыкаясь лицом в плечо.       Сделала это Асока специально, как происходило зачастую на тренировках или на передовой, когда за ней наблюдались косяки, он не знал, но зато был уверен в том, что злиться не будет — просто потому что не сможет, даже если бы очень захотел.       Не смог бы, потому что она так счастливо обнимала его, грея его своим телом. Не смог, потому что сидеть в такой позе было уютно, приятно, спокойно и крифф ещё знает какие эпитеты подобрать — Энакину просто хотелось отдыхать, вдыхая аромат её сладковатых духов, вытягивая ноющие ноги и отвлечённо смотря какой-то включенный Асокой мультсериал про мутантов, не думая совершенно ни о чём. — Меня всё-таки напрягает её присутствие в этой квартире, — тихо говорит он, когда Асока ловко двигает ногой по столику, отодвигая мешающие ножи. — Привыкнешь, если будешь частить с визитами сюда, — беззлобно отвечает тогрута, ласково гладя Энакина по руке и вновь переключая своё внимание на происходящее на экране.       «Если бы ты знала, Асока» — тянет он про себя, вновь чувствуя тяжесть в районе груди. — Ты не говорил с Падме?       Этот тихий, но режущий слух и сознание вопрос ставит Скайуокера в тупик, заставляя поднять на неё голову. Как она могла догадаться? Или она услышала его сомнения? И почему она спрашивает об этом именно сейчас, в самый, казалось бы, неподходящий момент.       Пытался ли он связаться с женой после того последнего разговора? Разумеется. Вышло ли из этого что-то хорошее? Да не особо. — Она всё ещё обижена, — говорит в итоге Энакин, вновь отворачиваясь к экрану телевизора. Он не выдержит взгляда Асоки. — Падме настаивает на том, чтобы я переосмыслил свой подход к нашим отношениям… и к войне. Честно говоря, я не знаю, чего она добивается. Ты сама неоднократно видела, что иногда проблему может решить только грубая сила. — Но, может быть, стоит пойти на компромисс? — перебивает его Асока, легонько сжимая руку учителя. — Да, мира без войны не бывает, но что, если разбить это колесо, поддерживая мир другими методами? То же самое и про вас, — тихо продолжает она, а её голос почему-то начинает дрожать, — маленькими шажками вы можете переосмыслить ваш союз, ну, знаешь, начать всё заново… Попробовать, хотя бы…       Энакин морщится от вернувшегося ощущения тёмного комка в груди. Тёмные путы окутывают его сердце, отравляют лёгкие, затрудняя дыхание, и он возводит вокруг этой энергии крепкий ментальный щит, чтобы он не коснулся Асоки, всё ещё сжимающей его руку. — Асока, — говорит-выдыхает он, удивляясь тому, насколько хрипло и низко звучит его собственный голос, — вы двое — самое дорогое, что у меня есть, но я не хочу обсуждать это с тобой.       Почувствовав небольшой испуг в её Силовом поле, он быстро перехватывает её руку, не давая отстраниться, и переплетает их пальцы, посылая ей маленький успокаивающий сигнал. — Я разрываюсь на части, Асока… — шепчет он, — я… — Я знаю, — говорит она, вновь пряча лицо в его плече, — всё в порядке.

***

      Несколько дней спустя Энакин ходил по своей комнате, обеспокоенно сжимая свой коммуникатор в руке. Был поздний вечер, в Храме было довольно тихо, а солнце уже почти село, прощально освещая белоснежные стены красноватым светом. Он крутил маленькое средство связи, понимая, что накопившееся за ставшие слишком спокойными и счастливыми дни напряжение достигло своего апогея.       Прошло чуть больше недели с тех пор, как он нашёл Асоку, чуть больше месяца с решающего разговора с Оби-Ваном на Утапау и примерно столько же с последней его встречи с Ангелом.       Скучал ли он по ней? Скучал, конечно. Порой он ловил себя на желании пробраться в её апартаменты, вновь пойти на диалог. Но какая-то часть его протестовала, нашёптывая, что он ей не нужен, что он сделает только хуже — и он останавливался. А потом вспоминал слова Асоки о том, что стоит начать всё сначала.       Асока. В его душе было так пусто все долгие дни без неё, а теперь, когда он наконец-то нашёл её, он вновь ощущал себя полноценно. Как будто смог наконец напиться живительной воды после долгого странствия в пустыне.       В первые дни после её ухода он постоянно возвращался к ступеням, по которым она ушла. Каждый вечер он сидел там, один, смотря на неровную линию горизонта и гадая, где она сейчас. Потом, когда его флот уходил в гиперпространство к планетам, на которых он никогда не был, терял её призрачное присутствие, терял, казалось бы, и себя. Методично рубил дроидов и странных живых существ, думая только о том, что вот, сейчас она появится подле него, прикрывая его спину, отпустит пару колких шуточек и с боевым криком бросится вперёд, ведя пятьсот первый к победе. Он так часто возвращался к ней, коря себя за то, что ничего не знает о её нынешней жизни, думал об этом всё свободное время, пока туман не охватывал его зрение, насильно заставляя уснуть.       Когда Падме была рядом, она отвлекала его, уверяя, что его ученица не пропадёт, что Асока обязательно справится со всем — и в этом была доля правды. Жена нежно обнимала его, целовала напряжённые плечи и он мог почувствовать некий покой от ощущения её ласковых губ — по крайней мере, до того, как она мирно засыпала рядом, оставляя его один на один со своими демонами.       Но теперь Падме ушла, пристыдив его за его сущность, а Асока… не то, чтобы вернулась. Скорее, приняла его вмешательство в ее жизнь. — Оставайся, — тихо сказала она, поглаживая его по волосам, когда он чуть не уснул на диване в её квартире пару дней назад, — оставайся, а утром вернешься в Храм. — Нет, у меня будут проблемы, а Оби-Ван не сможет меня прикрыть, — так же тихо отвечал он, обнимая её так, будто видит в последний раз, — я должен вернуться.       Но разве он мог сказать ей правду о том, что не хочет возвращаться? Что чувствует себя так одиноко, просыпаясь по утрам и не чувствуя её присутствия рядом?       Да, Кодекс запрещал привязанности, но кого это по-настоящему волновало? Он с детства был привязан к Оби-Вану, тот, в свою очередь — к Герцогине Сатин и мастеру Джинну. И пусть его мастер закрывался в себе и не показывал свои эмоции перед Советом и собственным учеником, Энакин знал, что он тяжело переносил их смерти.       Энакин покачал головой, рассматривая герб Ордена на своих старых доспехах.       Кодекс не работал и не помогал, хоть он несколько лицемерно пытался научить некоторым правилам из него Асоку.       Факт был в том, что он был привязан к ней даже сильнее, чем к Падме или учителю. Это чем-то напоминало ему связь с мамой — не такую глубокую и родную, но важную, а, главное — физически ощущаемую.       Там, на Утапау, он рассердился — на себя, на слова Оби-Вана о том, что стоило бы её отпустить. Он сказал, что она его подвела. Но когда его мастер уснул, он плакал — долго, тихо, до боли в глазах. Она не подводила его, ни разу, никогда. Ранила, обидела, но не подводила. Совет, Республика, Орден… Он сам подвел ее. Он нарушил обещание, что дал своей матери. Он подвел ту, которую любил, как он должен был с этим жить дальше?       Он часто думал о том, что случилось бы, если бы он не успел найти Вентресс, допустил побег Баррис или попросту опоздал на суд. Подумать только, они хотели дать ей смертный приговор! Это было так близко…       Короткий писк коммуникатора отвлекает его от мыслей, заставляя переключить внимание на него — Асока вернулась с работы и, должно быть, ждала его прихода.       Он судорожно выдохнул, зарываясь живой рукой в волосы. Сколько это будет продолжаться? Смеяться вместе с ней, вдыхать её особенный запах, ужинать, говоря обо всём на свете, выбираться смотреть на звёзды к крышам домов и знать, быть уверенным в том, что он не сможет рассказать ей о своих чувствах? Смотреть на её красивые голубые глаза, удивляться красоте её губ, рассказывающих очередную абсурдную байку и знать, что не смеет прикоснуться к ней так, как хочет?       Она — последнее, что у него осталось. И он не даст лишним чувствам забрать её у него, даже если для этого понадобится об этих чувствах забыть. — Я скоро буду, Шилька, — говорит он в коммуникатор, а затем облачается в робу и привычно выбирается через окно, спеша в темноту ночи.

***

— Ты.       Присутствие Вентресс, ранее приносившее лишь вспышки гнева и раздражения, спустя более недели казалось… приемлимым. Не то, чтобы Энакин был готов находиться в её компании долгие часы или ужинать вместе с ней, как предлагала Асока (в отличие от ученицы, он не был готов забыть тот факт, что охотница не так давно убивала его людей), но и желания придушить её на месте у него более не возникало.       «Мы все заслуживаем второго шанса»,  — настойчиво напомнила в его голове Асока, а он сам чуть кивнул, приветствуя ее соседку. — Я, — сказал он, подходя к двери и наблюдая, как Асажж укладывает на сидение спидера походный рюкзак, перебирая оборудование для очередной вылазки.       Был ли прав Оби-Ван, настаивая на том, чтобы он вернул ей мечи? Больше да, чем нет. Асока упоминала, что Вентресс смогла продать их на чёрном рынке, отложив полученные деньги на собственный корабль. — Это световой меч? — вдруг спрашивает он, наблюдая, как охотница крепит что-то к своему поясу.       Асажж, ещё не успевшая надеть маску, поднимает на него изогнутую бровь. — Он самый, — кивает она, беря рукоять в руку и быстрым движением зажигая клинок, светящийся спокойным жёлтым цветом, — купила взамен старых. С ним привычнее работать, чем с бластером и ножами. — Ясно.       Мысленно ухмыльнувшись тому, что некоторые вещи никогда не меняются, Энакин было отворачивается к двери, думая, что разговор окончен, но слышит нерешительный кашель и оборачивается вновь. Настал его черёд поднимать брови. — Что? — Почему ты ей не скажешь? — спрашивает Вентресс, прищурившись.       Поставленный вопрос ставит в тупик, заставляя поднять брови ещё выше. Конечно, чувствительные к Силе могли понять и читать эмоции друг друга и без разрешения с одной из сторон, но разве это было настолько явным? — Не понимаю, о чём ты… — Да всё ты понимаешь, — грубо прерывает его охотница, облокачиваясь о спидер и складывая руки на груди, — я видела, как ты смотришь на неё. Как ты касаешься её. Как наблюдаешь за ней, думая, что никто этого не замечает, — она склоняет голову в бок, внимательно изучая заливающееся краской лицо Энакина, — ты хочешь её тепла. Ты нуждаешься в ней. Ты любишь её, Скайуокер, не так ли?       У Энакина перехватывает дыхание, когда он слышит этот вопрос. Да, пожалуй, всё это было очевидно. Любил ли он её? Он не мог дать точного ответа… Он знал и принимал свою тягу к ней, свою потребность в ней, но он не мог назвать это любовью, ведь не знал, взаимно ли то, что он чувствует. Разумеется, Асока тоже в каком-то плане в нём нуждалась — он видел это в её глазах, но было ли это настолько же глубоким чувством, как у него? Она ведь смогла выжить без него, смогла сохранить себя… Значило ли это, что его присутствие в её жизни не было так же необходимо, как у него? — Я не понимаю, о чём ты говоришь, — даже слишком жёстко произносит он, когда наконец собирается с мыслями.       Вентресс смотрит на него пару мгновений, а затем разочарованно кивает головой. — Жаль это слышать. Потому что она любит тебя, — говорит она странно мягко, — любит и будет любить, сколько бы дерьма и боли не принесли в её жизнь ты и твой любимый Орден. Она сохраняла это в себе даже здесь. Она постоянно хвалила тебя, она даже не выбросила подаренный тобой чокер, хотя ей было опасно оставлять вещи из джедайской жизни. Она любила тебя достаточно долго и ушла, потому что думала, что ты отвергнешь её чувства. Она очень сильная девушка, но она любит тебя — и в этом её величайшая слабость.       С этими словами она оставляет его одного, надевая на лицо маску и заводя небрежным ударом спидер. Двигатели послушно мычат и увозят её вдаль, скрывая в переулках и тенях. — Да пошло оно всё к криффу, — выдыхает Энакин, чувствуя себя как никогда решительно.       Он быстро открывает дверь в квартиру, намереваясь покончить с тёмным комком в груди раз и навсегда. И ни Орден, ни внутренний страх не помешает ему узнать правду.

***

      Она любила его. Любила. И как он мог допустить мысль о том, что это может быть иначе? Она знала о нём и Падме, знала почти всю войну — и всё равно любила.       Они вместе видели так много, через многое прошли. Их отношения так сильно изменились с момента их первой встречи. Она прошла путь от надоедливого подростка, которым он сам был когда-то, до его незаменимой ученицы, до его лучшего друга и, в конечном итоге, гораздо большего, чем просто друга. Она видела все острые углы его характера, но никогда не осуждала их, оставаясь рядом тогда, когда отворачивались другие. Её любовь не давала ему пасть, а их связь была глубже, чем он мог представить. — Энакин! — радостно приветствует тогрута, когда он вбегает в квартиру.       Асока оборачивается к нему, улыбаясь и Энакин осознаёт: это было правдой. Всё, что сказала Вентресс, всё, что он чувствовал сам, всё, что нашёптывала ему Сила — правда.       На ней — огромная домашняя туника, что смотрелась на её фигуре, словно платье. На правой руке — всё тот же толстый ремешок. Она совсем не похожа на ту, что покоряет сердца, но именно сейчас она выглядит красивее, чем когда-либо. — Энакин? — переспрашивает Асока, делая шаг от кухонного стола, где он застал её, навстречу к нему. — Энакин, всё в по…       Он не даёт ей договорить, практически подлетая к ней и обхватывая её лицо своими руками. Её глаза удивлённо глядят в его, но она не отстраняется и не убегает. Её озорные губы расплываются в нежной улыбке, а когда он вновь смотрит ей в глаза, то видит в них такой необходимый ответ.       «Да, Энакин», — слышит он её голос в их Связи, — «это правда».       И в ту же секунду он наклоняется к ней, встречая её тёплые мягкие губы, по которым так скучал. Он впитывал всё — вкус, запах, ощущение её кожи под пальцами его живой руки, то, как она потянулась к нему в ответ, складывая изящные руки на его шее и зарываясь пальцами в его отросшие волосы — так, как умела делать только она.       Его ведёт от происходящего, от того, как всё ощущается в их Связи, ставшей как никогда явной, но он и не думает останавливаться на этом, нетерпеливо углубляя поцелуй, пока она кусает его нижнюю губу своими острыми зубами и царапает его затылок от новых ощущений. Он не ранит её, он не навредит ей, но он слишком долго ждал, чтобы остановиться сейчас.       Он теряется в ней, в звуках, которые она издаёт — и хочет узнать больше. Он посылает эту мысль ей, пока механическая рука гладит её лекку, а живая спускается вниз по шее, и получает яркое одобрение в ответ.       Тяжело дыша, он разрывает поцелуй, но лишь для того, чтобы приступить к её шее — такой тонкой и хрупкой под его пальцами. Асока тихо стонет у его уха, опаляя его жаром, а в Силе будто бы начинается метеоритный дождь — и это действует на Энакина слишком сильно.       Терпение летит туда же, куда полетел Орден, слабые отговорки в его и Асоки подсознании, оно покидает его, но он и думать не желает об этой утрате.       Он легко подхватывает её под ноги, садя на кухонный стол и возвращаясь к изучению её шеи и ключиц, запоминая тактильно каждый изгиб, чтобы потом восстановить его в своей памяти — зачем, он не знает, но верит, что должен это сделать.       Он пропускает момент, когда Асока успевает раздеть его до пояса — храмовская роба полетела на пол ещё в гостиной, пояс — где-то на пути к столу, а тунику он снимал вместе с ней, удивлённым стоном встречая её нежные и внимательные руки, заново изучающие его тело, исследующие каждый шрам аккуратными прикосновениями.       Очередной стон срывается с его губ, когда тогрута обхватывает его талию своими длинными сильными ногами, прижимая его ближе к себе. В ответ на его замешательство она хитро улыбается, подмигивая, и кусает его в шею, успокаивая боль медленным прикосновением горячего языка.       Улыбнувшись ей в ответ, он задирает её футболку, проводя руками по округлым мягким бёдрам — кожа под его живой рукой кажется горячей, даже обжигающей, и он в очередной раз проклинает свое поражение на Джеонозисе, ведь не может почувствовать это и другой рукой. — Не тормози, Скайгай, — подначивает Асока чуть охрипшим голосом, направляя его руки выше и помогая ему снять с себя одежду, а затем и бельё.       Когда она предстаёт перед ним обнажённой, он на секунду забывает, как дышать. Не то чтобы он не видел части её наготы до этого — на миссиях, когда требовалось быстро переодеваться или при получении ранений было совершенно не до стеснения, но он впервые видел её такой. Такой открытой, такой близкой к нему — кожа к коже, стон к стону, шрам к шраму.       У Асоки много шрамов — чуть меньше, чем у него самого, но больше, чем у любого другого падавана. Некоторые он узнаёт, происхождение других для него является загадкой, но он ставит себе цель поцеловать каждый.       Он целует шрам на плече, тонкую светлую полоску на ключице, на груди — это прикосновение вызывает у неё одобрительный вздох, влажно проводит языком по длинному рубцу, пересекающему живот, пока не решаясь спускаться ниже и вновь поднимается вверх, крепко целуя её перед тем, как пойти дальше.       Механическая рука обхватывает её талию, и она выгибается к нему навстречу, борясь с ним за лидерство в поцелуе. Даже сейчас они соревнуются. Он опирается об стол рядом с её бедром, нехотя отстраняется, слушая своё и её бешеное сердцебиение и отрывистое дыхание и смотрит на её лицо, раскрасневшееся и счастливое. — Ты когда-нибудь?.. — Нет, — быстро отвечает она, а полоски на её лекку вспыхивают синим, — но я хочу этого. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы это был ты.       И ему не нужно, чтобы она повторяла это дважды. То, как она произнесла эти слова, та решительность и любовь, что он видел в её глазах — они были для него лучшим подарком, лучшим признанием. И он был готов сделать всё, чтобы вернуть хотя бы часть этого.       Он покрывает поцелуями её грудь и шею, дразнит прикосновениями соски, наблюдая за тем, как они твердеют от его действий, слышит её плохо сдерживаемые стоны и стонет сам, когда её пальцы скользят по его спине, царапая кожу. — Шпилька, — шепчет он в её губы, пока он сам приспускает штаны, не в силах сдерживать накативший жар, — я хочу слышать тебя.       Они стонут вместе, когда он наконец-то входит в неё, удивляясь и восхищаясь её жару, её тесноте, её желанию, в конце концов.       Асока слабо вскрикивает, давя боль в его плече, но практически сразу начинает двигаться сама, заставляя его удивлённо выдохнуть.       Они переплетают пальцы, прижимаясь лбами к друг другу, когда они начинают двигаться в каком-то своём, особом ритме — то быстрее и грубее, то медленнее и нежнее. Руки Асоки, кажется, везде — царапают спину, шею, теряются в волосах, заставляя закатывать глаза от ощущений. Дразнят его, раскаляют пламя ещё сильнее — но это не похоже на слепое желание обладать, это нечто большее, это глубже и важнее.       Энакин наклоняется, чтобы поцеловать ее между стонами, ощущая, как её боль превращается в удовольствие. Они двигались вместе, соединялись физически и в Силе, опустив все щиты, открывшись полностью — и это делает их ещё ближе. Связь протекает между ними золотистым светом, сильная, как никогда раньше.       Её стоны похожи на музыку, жар тела — на самую желанную награду. Её тепло, её свет окружал его, сливаясь с его тьмой, образуя мощную энергию посередине, и он терялся в собственных мыслях и ощущениях, в словах, что остались несказанными.       С ней он не боялся. В самом деле, не боялся ничего. Пока она была рядом с ним, пока она так приятно касалась его, шепча его имя, пока так сладко дрожала в его руках, принимая его в своё тело и душу, он не боялся ничего.       Она взяла его лицо в свои руки, целуя скулы, щёки, губы, глаза, подбородок — всё, до чего могла дотянуться. Это было так нежно. Это было так правильно.       Двигаясь всё быстрее и предвкушая разрядку, Энакин властно давит на её влажный живот, заставляя лечь на стол, нависает сверху, теряясь в ощущениях всё сильнее и наблюдает за её лицом, наслаждаясь каждой чёрточкой её удовольствия, ловя её стоны своими поцелуями и, наконец, пряча собственный протяжный стон в её шее.       Быть с ней — это как будто обрести свободу. От обязательств, клятв, Ордена, Республики. Быть с ней — это как будто бы вернуться в дом, где тебя всегда ждут, где тебя любят абсолютно любым.       Они тяжело дышат некоторое время, наблюдая, как их пот блестит в тёплом свете комнаты. Энакин безвольно падает на Асоку, пока та успокаивающе гладит его по спине, с трудом возвращаясь в реальность.       Взрыв в их связи был подобен сверхновой. Он током прошёлся по их телам, пробуждая рассудок и даря так много ощущений: запахи, вкусы, звуки. Тьма. Свет.       Любовь. — В следующий раз, — первой говорит Асока, шумно выдыхая и потянувшись, чтобы поцеловать рухнувшего на неё Энакина, в висок, — давай хотя бы доберёмся до комнаты.       Энакин тихо смеётся, вторя её улыбке и вновь возвращая голову на её грудь, слушая, как мирно и счастливо бьётся её сердце. — Оставайся, — тихо говорит она, когда он наконец-то находит в себе силы встать. — Я остаюсь, — выдыхает он, целуя её и прижимая к себе.       Всё вдруг казалось… правильным.

Нет Света без Тьмы, нет страсти без смирения, нет гармонии без хаоса. Есть только одна Сила — Любовь.