Innuendo / Недосказанность

      Запах гари и жжёного металла был первым, что она почувствовала, когда корабль приземлился на высокую лётную платформу вулканической планеты.       Что-то было не так, что-то было очень плохо, нехорошо, совсем нехорошо — эта мысль висела в воздухе так же сильно и чувствовалась так же ясно, как исходящий от протекающей всюду лавы жар, опаляющий её лёгкие, когда она быстро взбежала по трапу вниз, ища глазами сквозь серый туман и яркие блики единственную значимую сейчас фигуру.       Ноги едва держали её, когда она упала в его объятия — как никогда жизненно необходимые, тёплые, любимые.       В мыслях — желание сбежать от всего этого ужаса, забыть, начать заново — она озвучивает эту мольбу ему, но он лишь мрачно улыбается, качает головой, и она понимает — перед ней совсем другой человек.       Она отступает, отстраняется, закрывает себя от него — и паника окутывает её с головой. Он же смотрит на неё выжидающе и недоверчиво, смотрит, в конце-концов — сквозь неё, и его голубые глаза вспыхивают противоестественным жёлтым. — Остановись, — на выдохе кричит она, задыхаясь от слёз, — вернись обратно! Я люблю тебя!       Но он будто бы и не слышит. Он обходит её хищно, глядя за её спину — кто там?! — и смотрит на неё диким зверем, опустив голову. — Лгунья! — рычит он, а Тьма кружит вокруг него густым облаком, нет, он сам — как тьма, как смертельный холод, просачивающийся под её кожу.       Он поднимает руку — эту мёртвую руку в чёрной перчатке — и её горло сдавливает хватка. Не щадящая ни разу, направленная на неё, чтобы проучить, почувствовать его гнев, его презрение… и убить?       Когда-то родные для неё глаза, совсем недавно полные любви, горят от ненависти, но она продолжает смотреть прямо в них, пусть больно, пусть страшно — но она смотрит, чтобы он остановился, отпустил, пока ещё не слишком поздно, пока ещё не всё кануло в пылающую бездну. — Энакин, — хрипит она, хватаясь за горло и ощущая, как теряет сознание, — нет…       Мир плывёт перед её глазами, хватка неожиданно исчезает, уступая место нескончаемой боли внизу живота и где-то под сердцем — и она падает на холодный металл, разумом погружаясь во тьму.

***

— Шпилька! Сила великая, Асока, проснись!       Когда Асока, вскрикнув, открывает глаза, то не видит ничего — совсем-совсем ничего: обычно острое зрение испорчено темно-красной пеленой, сквозь которую не видно ни комнаты, ни человека напротив.       Кто-то держит её за обнаженные плечи, не давая сбежать, пусть она и ведёт борьбу — царапая чью-то крепкую спину, кусая перехватывающие её руки — хищный инстинкт самосохранения доминирует над её сознанием, повторяя лишь одно чётко-жестокое: «беги», а собственные лёгкие отчаянно пытаются вдохнуть больше воздуха, пусть призрачная хватка с её тонкой шеи начала исчезать. — Асока, пожалуйста, — нежнее повторяет знакомый голос у её монтрал, пока тёплые руки обхватывают её запястья, прижимая их к такому же тёплому телу, — посмотри на меня. Всё хорошо. Это же я. Энакин.       Туман перед глазами чуть растворяется, когда тогрута слышит это имя. Почему-то в груди расцветает спокойствие и тепло. — Энакин? — переспрашивает она недоверчиво, поворачивая голову к источнику звука, пока память медленно возвращается к ней. — Да, — повторяет голос и она чувствует, как хватка на руках становится слабее, а затем, как что-то холодное — приятно холодное — похожее на металлические пальцы, касается её лица, смахивая слёзы с дрожащих щёк и губ, — я здесь. Я рядом. Это был всего лишь сон. Пошли за мной, Шпилька. Оставайся со мной.       Нечто иное касается её — это не физическое прикосновение — это глубже, это идёт изнутри, перетекает золотым потоком от фигуры рядом прямо к её сердцу, согревая этот беспокойный сгусток, согревая каждую клеточку её лихорадящего хрупкого тела.       Это прикосновение шепчет ей удивительно нежные слова, напевает её любимые песни — особенно ту, про солнечную сторону — и Асока, в последний раз глубоко вздохнув и содрогнувшись, тянется за прикосновением, будто бы выныривая из этой темноты сонных ощущений — и зрение возвращается к ней, возвращает её домой.       Часто-часто моргая, чтобы избавиться от застеливших зрение слёз, Асока поднимает голову — и видит в тусклом свете ночной лампы беспокойное лицо Энакина, изучающее её собственное. — С возвращением, — выдыхает он и дышит так, будто сам очнулся от кошмара, — ты заставила меня понервничать, знаешь ли.       Закусив губу, чтобы не закричать, словно дитё, она тянет руки к его шее, обнимая его и прижимаясь ближе, пока он сам осторожно водит холодными руками по её талии, пальцами рисуя на её коже замысловатые узоры. — Тише, — повторяет он успокаивающим шёпотом у монтрал, — всё закончилось. — Да, — отвечает Асока, целуя его в шею, влажную от её собственных слёз.       Кажется, они оба обнажены — это осознание приходит Асоке в голову спустя некоторое время, когда она чувствует, как по спине Энакина поползли мурашки от царившей в комнате прохлады — корусантские ночи становились всё холоднее с движением лун. — Не бери в голову, — быстро отсекает бывший мастер её вопрос, ответно целуя её в кончик монтрала, — ты сейчас важнее. — Прости, — выдыхает Асока в его плечо, ловя его живую руку на своей талии и переплетая их пальцы, — понятия не имею, что это было… — Расскажешь? — Я… — начинает она рассказ, но отсекается, испуганно глядя в голубые глаза напротив.       Голубые сейчас, но жёлтые во сне. И Асока скинула бы это всё на нервный кошмар, забыла бы убийственный взгляд этих глаз, промолчала бы — но что-то говорило ей о том, что это был не просто сон.       Её не мучили видения… с самого ухода из Храма? Пожалуй, да. Многовековое сооружение из мрамора и грубого камня было пропитано историями и эмоциями джедаев прошлого — могущественных, просветлённых. Сильных, волевых… и падших, в том числе.       Иногда ей снились сны-предупреждения — как перед покушением на сенатора Амидалу, ставшую ей дорогой подругой. Когда-то давно, в совсем юном возрасте, она могла слышать и видеть картинки из прошлого — незадолго до назначения её к Скайуокеру и отправкой на фронт ей являлись призраки воительниц времён мандолорских войн, рассказывали о своём пути и обещали, что у хрупкой маленькой девочки, дерзкой снаружи, но закрытой и застенчивой внутри, всё получится.       Но это видение… Оно не было похоже ни на одно другое. Оно пронизывало своим мраком каждую клетку в мозгу, отравляло бушующие в её Силовом поле мидихлорианы — и оно было не о ней. — Я не понимаю, что это было, — честно призналась Асока, упираясь головой в плечо Энакина и смазано водя ладонью по его коленям, когда он аккуратно перебросил её ноги через свои и прижал поближе к себе, — я просто… Я очень испугалась. — За себя? — спросил Энакин, чуть нахмурившись и крепко сжав челюсть, — я никому не позволю причинить тебе вред, Асока…       Асока печально кивнула головой, поднимая взгляд к любимому лицу, вновь ставшему грубым из-за какой-то призрачной угрозы. — Мне страшно за тебя. Этот сон был о тебе. И я боюсь…       Недоговорив, тогрута чувствует, что вновь начинает дрожать.       В памяти всплывает красный — цвет той смутно знакомой планеты, чёрный — одеяния Энакина, теряющегося в этом красном. И жёлтый… жёлтый.       Эти странные огоньки, мелькавшие в голубизне его радужки в моменты несдерживаемого гнева — и удовольствия.       Его жёлтые глаза с серыми тенями под ними — самое страшное воспоминание магистра Кеноби с Мортиса.       Мортис… — Эй, — окликает её Энакин, замечая и чувствуя в их Связи, что она вновь уходит в себя, — отпусти это, Шпилька. Я живой. И я рядом. Ты забыла наши тренировки?       Асока слегка недоверчиво поднимает на него взгляд, закусив губу. Всякий раз, когда к ней приходили кошмары — а это случалось не так уж и часто — Энакин обязательно оказывался рядом. Согревал её: физически — когда мог оказаться рядом, и мысленно, сквозь сотни миль гиперпространства — когда приказы Совета разделяли их по разные стороны Галактики. Но помимо такого необходимого присутствия он дал ей нечто большее — методику, которой пользовался сам, чтобы защитить свой сон. — Не могу поверить, что ты продолжаешь учить меня даже сейчас, — шутит Асока, целуя его выпирающую ключицу.       Глаза Энакина чуть потемнении, на несколько секунд наполняясь стыдом и чувством вины — о, Асока знает, о чём он думает, а поэтому обнимает его за плечи, успокаивая уже его.        «Энакин», — вспоминает он предупреждающий выдох Оби-Вана, грубо остановившего его крепким прикосновением к плечу при очередной попытке сбежать сразу после разговора с болеющим гранд-мастером Йодой к Асоке, — «Энакин, нельзя хотеть всего и сразу… Это… чревато последствиями».       Голос Оби-Вана дрожал от этих слов, а плечи опускались под грузом неизвестной Скайуокеру вины.       Как бы то ни было, Энакин его не послушал. Он ведь всегда был ужасно эгоистичным учеником, не так ли? А каков мастер, таков и… — Я ужасный учитель, — выдыхает он наконец, поднимая её руки к своим губам и оставляя поцелуй на внутренней части её маленьких ладоней. — Ужасный мастер для ужасного падавана, — отвечает ему тогрута, хитро улыбаясь, — итак?.. — Итак, — начинает Скайуокер, повторяя её улыбку и отстраняясь от неудобных мыслей, — закрой глаза и представь себе место, где тебе недавно было очень хорошо… — Ага… — Представь звуки, запахи, — шёпот Энакина касается заднего лекку Асоки, заставляя её тихонько выдохнуть. Его сильные руки берут её маленькое тело в свои, бережно перемещая обратно на многочисленные разбросанные подушки и смятую простынь, — представь человека, которого хотела бы видеть рядом… Останься в этом месте, думай о том, что бы ты могла сделать только там.       Асока на пару минут притихает, полностью следуя его инструкциям и погрузившись глубоко в Силу. Её ресницы слегка дрожат от потока мыслей, а Энакин, нависнув над ней, не может оторвать взгляда, хотя думал, что за эти дни успел налюбоваться её красотой достаточно.       Девушка знает, что он наблюдает — она видит его внимательные, излучающие любовь глаза, даже когда закрывает веки. В самом деле, когда Сила наконец-то подчиняется ей, позволяя войти в собственный охраняемый мирок, то продолжает видеть его — и себя — но уже со стороны.       Сила показывает ей её собственную небольшую комнатку, освещенную жёлтыми замысловатыми гирляндами, показывает лампу на прикроватном столике и недопитые кружки с кафом на полу — с приходом в её гражданскую жизнь одного неопрятного джедая, обычно пугающее своей чистотой пространство приобрело именно такой небрежный вид. Сила, что-то ехидно прошептав, в конце-концов даёт увидеть лицо над ней — смотрящее и изучающее её стройное тело с пугающим желанием и любимой нежностью. Но его глаза, сочетающие эти противоречия, всё еще голубые. Она убеждается в этом — и страхи тут же отступают.       Асока смеётся, открывая глаза и тут же обхватывая лицо Энакина своими руками, поглаживая большими пальцами выпирающие скулы и зарываясь пальцами в такие нравившиеся ей русые волосы. — Что ты видела? — спрашивает тот, вторя её улыбке. — Тебя, — отвечает коротко, — здесь. Со мной.       Энакин облизывает вмиг пересохшие губы и наклоняется к ней, ощущая, как собственное сердце болезненно-приятно сжимается в груди от слов и картинки, что она передаёт ему через их Связь. Он целует её — глубоко, страстно, долго, деля одно дыхание на двоих, пока она не кусает его за нижнюю губу, заставляя оторваться и тихо зарычать. — Никакие кошмары тебя не тронут, Асока. — он оставляет поцелуй на её щеке, переплетая пальцы механической руки с её, сползая ниже, к шее. — Ни твои, — ключицы, грудь. — Ни мои, — его голос чуть ломается, шепча эти слова.       Асока выпускает протяжный стон, выгибая спину, когда эти жаркие губы следуют замысловатым путём от ложбинки между грудей до пупка, вновь зацеловывая каждый шрам — странная традиция, понятная только им. — Ты такая… — слышит она его приглушенный голос, пока он согревает дыханием внутреннюю часть её бедер, а его рука скользит по напряженному животу, поглаживая косточки таза, а затем — закидывает левую ногу на его плечо, чтобы было удобнее, чтобы было ещё ближе — и он трепетно целует её ставшую влажной гладкую кожу, — ты потрясающая, Асока.       Асока дрожит — но уже не от страха, а калейдоскопа невероятных ощущений, цепляясь за длинные волосы, царапая кожу его головы и крепче сжимая металлические пальцы — зная, что будь та рука живой, то на ней, несомненно, остались бы синяки.       Она готова плакать — ведь до сих пор не понимает, чем же его заслужила. Эти поцелуи, эти прикосновения — не только телесные, но и где-то глубоко внутри её души.       Выдохнув-простонав, когда он особенно нежно целует её, игриво укусив нежную кожу, она открывает глаза — Энакин над ней выглядит растрёпанным, но до неприличия счастливым. Его плечи блестят в свете гирлянд, открывающих вид на россыпи шрамов.       Он рвано двигается к ней, поднимаясь на коленях на кровати — и с постели падает одна из подушек, сбивая одну из кружек. Громкий звон заполняет комнату, наполненную до этого лишь их тихими звуками и треском электричества в лампочках. — Кажется, я разбил кружку, — резюмирует Энакин, смотря куда-то на пол и возвращая виноватый взгляд на надувшую губы тогруту под ним. — Знаешь, Скайгай, мой главный кошмар — это ты, — говорит Асока, притягивая его за очередным поцелуем.       Он смеётся, поглаживая её бедра. Она улыбается, царапая его спину.

В конце-концов, они оба были заигравшихся в героев подростками.