Innuendo / Недосказанность

      Вот уже месяц Энакин Скайуокер просыпался отдохнувшим и спокойным. Вот уже месяц его не мучили постоянные кошмары, разъедающие мысли видения из прошлого, смерть матери, смерть его солдат. Вот уже месяц он просыпался в спокойной безмятежности мыслей о ней.       Энакин открывает глаза, чтобы увидеть её — свою Шпильку, своего лучшего падавана и компаньона во всех Галактиках.       Асока тихо сопит рядом, глубоко погружённая в сон после пережитого кошмара. Испуганная и бледная несколько часов назад, сейчас она выглядит совсем иначе: персиковая кожа выглядит совсем бархатистой, волшебной в этом тусклом свете ламп — и Энакин улыбается, тихо выдыхая — он всё-таки защитил её.       Но улыбка быстро сползает с его лица — когда это Асоке стали сниться видения? Ещё и предупреждающие её о нём — а о чём конкретно, она так и не сказала, да и он был рад отвлечься на… более приятные вещи, чем обсуждение несущественного.       Нет. Видения и их бесконечное толкование — это удел храмовских целителей и медитирующих мастеров. Они сыты этим по горло, да и Сила молчит об этом, не тянет их до Храма — поэтому Энакин даже не предложит ей обратиться к джедаям.       Вместо этого Энакин любуется ею, убаюкивая сильнее через их Связь. Он аккуратно целует её в уголок рта — упивается своим счастьем. Он всегда знал — она будет только его, рядом с ним, вся она. Она легонько улыбается через сон и почти мурлычет что-то — и Скайуокер знает, что это было его имя.       Он высвобождает живую руку из-под подушки, чтобы робко — ведь боится разбудить и навредить её крепкому сну — провести кончиками пальцев от острого локтя вверх по оголённой руке Асоки, покоящейся на его груди.       Двигаясь как можно аккуратнее на кровати, он приподнимается на механической руке над спящей тогрутой, оглядывая её хрупкое маленькое тело.       Сила…       Асока невероятно прекрасна и притягательна на белоснежных простынях, так характерно выделяющих оттенок её кожи и цвет лекку — она выглядит совсем юной и беззащитной в своей доверительной наготе.       Огладив её острое плечо тыльной стороной живой ладони, Энакин скользит по тонким линиям ключиц, наслаждаясь мягкостью кожи.       Асока сквозь сон двигается вслед за его прикосновениями, а тонкое атласное покрывало спадает с неё, открывая взгляду небольшую грудь со следами укусов и поцелуев на ней.       Они, как и взгляд Энакина, ползут вверх по её шее, заканчиваясь где-то под задним лекку — и Энакин, облизнув губы, давит собственное желание, чтобы не потревожить её сон.       Мысли о её теле сменяются другой, даже более приятной — ни одно разумное существо во всей Вселенной не видело его Асоку такой. И Энакин, тихо усмехнувшись своей невозможной удаче, спустя мгновение оставляет мимолётный поцелуй на её губах, перелезая через кровать и вновь укрывая её покрывалом.       Настенный хронометр показывает раннее утро — раннее для Асоки и её рабочего дня в ремонтной мастерской, но позднее для джедая, которому сейчас положено медитировать в Зале Тысячи Фонтанов.       Закатив глаза и мысленно выругавшись от этого раздражающего правила, Энакин спешно облачается в робу, находя части своего костюма по всей небольшой комнатке, и не забывает Силой притянуть острые осколки от разбитой им же кружки с пола подле кровати — не хватало ещё, чтобы Шпилька поранила ногу по его вине.       Закончив со сборами, он ещё на пару минут останавливается у двери, чтобы налюбоваться этой солнечной картиной счастья до вечера — и неохотно покидает комнату, не забыв включить звукоизоляционный режим на замке.

***

      Рассудив, что, в принципе, за ещё один час опоздания, его из Ордена, к его же превеликому сожалению, не исключат, Энакин решает прибраться на кухне и привести себя в порядок — убрать небольшую щетину, расчесать волосы.       В его ленивом распоряжении была вся квартира — на том, что в двухместных апартаментах будет жить ещё один человек, согласилась, пусть кривляясь и ерничая, даже Вентресс. Но к счастью для всех жильцов, охотница объявлялась дома лишь днём и ещё реже — под вечер, чтобы занять диван в гостиной с бутылкой пива, наполнить живот приготовленной горячей едой, отпустить пару едких шуток в сторону недоджедаев, терпеливо попивающих каф, да запереться в своей комнате, погрузившись в глубокий сон.       Окатив лицо холодной водой, Энакин усмехается от мысли, что было бы, если бы ему пришлось делить с ней один стол. Картина, где Асажж Вентресс тоненьким голосом просит его передать ей тост за завтраком выглядела даже нелепее, чем тот факт, что она снимала квартиру с героиней войны Асокой Тано.       Будучи увлечённым своими мыслями и шумом разогреваемого чайника на кухне, Энакин почти пропускает шум чьих-то шагов на лестнице.       «Помяни ситха — вот и она», — думает он, вытирая лицо мягким полотенцем и бросая его в корзину для белья, а затем выходит из освежителя.       …и замирает на месте, пересекаясь взглядом с мастером-джедаем, Генералом Великой армии Галактической Республики, Квинланом Восом.       Мастер-джедай выглядит столь же потрясённым, сколь сам Энакин — они за эти годы почти не пересекались ни в Храме, ни на передовой, а встретились, почему-то, в самой неприметной квартирке на Средних уровнях Корусанта.       Энакин было открывает рот, чтобы озвучить нелепое официальное приветствие, как замечает в руках Квинлана объемный букет чёрных орхидей, явно носимый джедаем не для красоты.       Заметив направление взгляда Энакина, киффарец тут же прячет букет за широкую спину — о, будто от этого букетище станет менее заметнее — и прочищает горло. — Рыцарь Скайуокер, — говорит он преувеличенно уважительным тоном, и Энакин понимает, почему Оби-Ван говорил, что у них с мастером Восом очень много общего. — Мастер Вос, — вторит ему Энакин, наигранно удивлённо поднимая брови.       «А что вы, крифф вас побери, тут делаете?» — хочется спросить ему, но Энакин в кое-то веки решает быть сдержаннее и выжидает, когда мастер-джедай выдаст цель своего нахождения в этой квартире, а главное — доступа к ней, сам.       Догадка приходит в голову к иногда тормозящему в таких вопросах Скайуокеру вовремя и слишком поздно одновременно — мастер Квинлан облокачивается о кухонную столешницу свободной рукой, второй продолжая безуспешно прятать цветы — и меняется в лице ещё сильнее.       Энакин не уверен, что он вспомнил в первую очередь — разговоры Вентресс с Асокой о её смуглом ухажёре с жёлтой татуировкой на лице и длинными волосами, то, что любимый цвет той же бывшей ведьмы — чёрный, то, что Вос обладал редким даром психометрии или то, что произошло как раз на этой столешнице с месяц назад, но несколько осознаний сразу обрушиваются на него и на киффарца напротив со страшной силой — и оба молчат ещё с добрую минуту, пытаясь расставить все открытия по местам. — С собственной ученицей, Энакин? — первым спрашивает Квинлан, поднимая одну бровь и убирая руку от столика так, будто он обжёгся световым мечом. — Даже я себе такого не позволил. А знаешь, как хотелось.       Энакин вспыхивает от возмущения и стеснения — не знает, чего в нём всё-таки больше, но решает парировать — не зря же он был падаваном самого саркастичного джедая всех времён. — С бывшей собственной ученицей, прошу заметить, — говорит дерзко, защитно складывая руки на груди. — А вы, я так полагаю, нашли новое увлечение в ситхской последовательнице, военной преступнице и датомирской ведьме?       Мастер выглядит поражённым такой догадливостью — Энакин чувствует и видит это не только по выражению его лица, но и по его сигнатуре в Силе.       Ну конечно, он попал. — В бывшей, да.       Квинлан переступает с ноги на ногу, наконец переставая нелепо скрывать букет, а затем несдержанно широко улыбается, заставляя Энакина усмехнуться в ответ. — Если в Храме об этом узнают… — вновь начинает мастер Вос, пытаясь не расхохотаться. — То непременно, хах, сделают выговор о привязанностях, — продолжает его мысль Скайуокер, — ведь джедаям иметь привязанности запрещено. — Узнав о нарушении этого постулата, мастера Совета наверняка лишат нарушителя военных статусов и привилегий… — Конфискуют мечи… — А то и из Ордена исключат. — В самом деле!       Промолчав ещё минуту и всё-таки не удержавшись, мужчины смеются в один голос, а Энакин мысленно благодарит себя за то, что поставил комнату Асоки на режим звукоизоляции. Лучше бы ей посмеяться об этом потом. В отсутствие Воса в её квартире. — Так как вы… пришли к этому? — вновь проявляет любопытство Вос, успокоившись, и Энакин обречённо выдыхает, готовясь к долгим расспросам. Впрочем, ему самому было интересно кое-что узнать. — К этому — это к чему? — возмущённый женский голос где-то на лестнице заставляет джедаев переключить своё внимание на него, — Квинлан, ты какого хера хаттского тут… оу.       Последнюю часть своего проклятия Вентресс, сбросившая уличный плащ и наконец-то присоединившаяся к представлению в гостиной, не договаривает, завидя в руках мастера-джедая огромный букет её любимых цветов. — Сегодня нам месяц, милая!       Киффарец передаёт поражённой Асажж цветы, наклоняясь к ней и целуя её в отросшие волосы, а затем — быстро чмокая в губы.       Энакин, наблюдающий за ними с высоко поднятыми на лбу бровями, думает о том, что наблюдаемая им ситуация, в которую он сам по какой-то неведомой воле Силы оказался вовлечён, чем-то сходит на гунганский цирк, на который Канцлер Палпатин водил его когда-то.       Ну, без гунган, конечно, но по сути примерно так же невероятно абсурдно. — Ты… — наконец-то выдыхает хозяйка квартиры, отбившись от объятий любовника и пальцем указывая на Скайуокера. — Я ничего не видел и не знаю, да, понял, — облегчает ей задачу Энакин, примирительно поднимая руки вверх. — Спасибо, Скайуокер, — искренне говорит Асажж, а затем гневно разворачивается к другому джедаю, — а что до тебя и твоих «сюрпризов», милый…       Писк коммуникатора прерывает речь Вентресс и смех мужчин. Энакин поднимает руку — и замечает, что мастер Вос делает то же самое. — Общий сбор, а? — спрашивает тот, бросая взгляд на Энакина. — Давно такого не было. — Это точно.       Скайуокер, чуть нахмурившись, принимает сигнал, отправляя знак о том, что уже в пути. Вос, подождав, делает то же самое, тихо говорит что-то на ухо любовнице, заставляя ту ударить его по спине, и, кивнув младшему джедаю на лестницу, быстро ретируется.       Энакин, обменявшись понимающими взглядами с Вентресс и рассеяно пожав плечами, следует за ним, готовясь к долгой, невыносимо долгой дороге до Храма, наполненной неуместными вопросами.       Не зря ведь Оби-Ван расстраивается всякий раз, вспоминая мастера Квинлана.

***

      Асока Тано всегда ненавидела опаздывать — и всё равно умудрялась приходить последней даже на самые значимые для неё события. Что уж тут говорить и рассказывать, она опоздала на церемонию получения своей последней бусинки в падаванскую косичку — пусть и не по своей вине.       Сейчас, в самом-то деле, она бежала по узким улицам, сбивая прохожих и спешно извиняясь, тоже не из-за своей ошибки. Конечно, стоило поставить будильник ночью, а не надеяться на то, что организм сам пробудится к полудню — но кто же мог подумать, что её Скайгай ещё догадается поставить комнату на звукоизоляцию, тем самым совсем лишив её шанса на пробуждение вовремя.       Остановившись в безлюдном переулке, чтобы отдышаться, Асока вдруг понимает, что в сборах не услышала, что там говорила Вен про Энакина. Выдохнув, она прислушивается к их Связи, дотрагиваясь до него сквозь расстояния, жилые дома, потоки машин и многочисленные голоса в её голове — и в ответ чувствует приятное, колющее тепло. — Мог бы и попрощаться, Скайгай, — чуть обиженно говорит она, отправляя ему своё раздражение. В ответ она чувствует игривое прикосновение к её монтралам.       Она, закусив губу, разрывает Связь первой — они всё-таки встретятся вечером, а сейчас её ожидает крупный клиент с крупным заказом — первый за долгое время.       Набрав полные легкие воздуха, чтобы сделать последний рывок к мастерской, Асока отталкивается от земли, практически взлетая на наполненную жизнью рыночную улицу — и как раз вовремя, ведь коммуникатор на её руке начинает пищать от звонков Никса. — Пять минут и я на месте, — только и успевает крикнуть она, поднимаясь по лестнице вверх.       Ей нельзя было терять этого клиента. Столько кредитов и возможностей — оплатить долги по аренде, купить, наконец, новую одежду, помочь Вентресс с покупкой корабля… В конце концов, снять квартиру для неё и Энакина, когда эта война, наконец, закончится.       Она вбегает в офисный центр, успокаивая шаг и себя. Быстро оглядывается в зеркало в коридоре — и видит заспанную, но счастливую тогруту в облегающем рабочем комбинезоне и широкой монтральной повязкой на голове. Эта девушка из зеркала улыбается ей — и Асока поворачивается к входной двери в мастерскую. — Да. Квартирка, полная заботы, любви и запчастей для его экспериментов. И транспортник, чтобы побывать на каждой из звёзд, — шепчет она, наполняясь уверенностью, открывая дверь своим код-ключом, — да, мы точно справимся.       Впрочем, мечты о прекрасной Галактике будущего приходится отложить в долгий ящик, когда она видит выражение лица Никса, вышедшего к ней навстречу. — Я настолько сильно опоздала? — разочарованно спрашивает Асока. — Они уже ушли?       Никс, обычно не затыкаемо говорливый, продолжает пугать её своим немым отрицательным кивком. Кареглазый парень жмёт плечами и хлопает себя по ногам, показывая, в чём же дело.       Кобура с его бластером была пуста. А Оками не расставался с любимой пушкой даже во сне. — Вот крифф, — выругивается Асока так, чтобы её услышал только подавленный неизвестными коллега. — Точнее и не скажешь, — выдыхает парень, одергивая края своей зелёной рубашки и кивая в сторону переговорки, где их ожидали так называемые «клиенты». — Я всегда знал, что ты мне что-то недоговариваешь, подруга, но чтобы перейти дорогу таким людям…       Асока нервно закусывает губу, наблюдая, как из переговорки выходят два бугая в чёрных одеждах без опознавательных знаков, и продумывает, как бы обезвредить их без лишнего шума для соседей и вреда для мастерской.       Когда один из мужчин подходит совсем близко, она сжимает кулаки, принимая защитную стойку, мигает Никсу — чтобы отошёл подальше, что он сразу же, слава Силе, понимает, и вспоминает свои спарринги с Энакином в рукопашной — как-никак, в Храме таким вещам не учат, а он — научил.       «Ну, ещё один шаг, банта пудду», — подначивает она мужчину в бакалаве мысленно, готовясь к захвату — «Ещё шажок и…». — Асока! Асока, прошу тебя, в этом нет необходимости!       Тогрута ошарашенно поворачивается на голос, не веря своим монтралам. Она не слышала этого голоса уже…       Сенатор Падме Амидала, одетая в длинный темный плащ, и скрывающая лицо за алой кружевной вуалью, выходит из-за спины второго мужчины, успокаивающе удерживая его за плечо и пытаясь снять напряжение в мастерской. — Падме, — только и может выдохнуть Асока, замирая на месте и позволяя приблизившимся охранникам обыскать её. — Прости за этот маскарад, Асока, — с искренним сожалением говорит Амидала, поднимая вуаль и обнажая вид на как всегда красивое, но ставшее усталым лицо, лишённое обычно яркого макияжа, — Бейл Органа настоял, чтобы меня сопровождали его люди. В последнее время политическая ситуация… немного накалена. — Вот как… — мужчины, обыскавшие комбинезон Асоки и её рабочую сумку, отступают назад, занимая позицию у входной двери, и отпускают её, так и не найдя ничего опасного или подозрительного.       Асоке не нужно было оружие, мечи или бластеры, когда главное оружие — её навыки и она сама. — Мы можем поговорить? — робко спрашивает Падме, складывая руки в замок, — ну, наедине.       Никс Оками, всё это время выжидающе стоящий у полки с инструментами, громко прокашливается, привлекая к себе внимание девушек. — Я так понимаю, никакой сделки не будет? — максимально учтиво, насколько на это вообще мог сделать парень, выросший среди отбросов и маргиналов, спрашивает он, щёлкнув пальцами.       Падме оглядывает его снизу-вверх, высоко подняв бровь. Асока давит в себе смешок, завидев это — о, этот её фирменный сенаторский взгляд, уничтожающий аргументы любого оппонента. — Мы перечислим вам несколько тысяч кредитов на имя компании через офшорный счёт по окончанию этой встречи, — железным тоном отвечает ему Падме, — за предоставленные неудобства и введение в заблуждение. А теперь, пожалуйста, разрешите мне поговорить с леди Тано наедине.       Довольный таким предложением, Никс, театрально поклонившись, указывает Асоке и Падме на освобождённый изолированный переговорный офис, и, когда девушки, понимающе переглянувшись, следуют внутрь, запирает за ними дверь.       Асока ждёт некоторое время, наблюдая сквозь прозрачное стекло, как её коллега отходит подальше от охраны и кабинета, занимая место на регистрационной стойке и утыкается в свой датапад, закуривая.       Глубоко вздохнув, она поворачивается к Падме, улыбнувшейся её взгляду. — С этими мужчинами всегда так сложно, не так ли? — смеётся она, хлопая на место на диванчике подле себя. — И не говори…       Асока устало садится рядом, вдруг ощущая сильную внутреннюю неловкость. Почему Падме здесь? К чему такая скрытность? Она ищет Энакина? Что она должна ей сказать?.. — Асока, — тихо окликает её Падме, заставляя поднять взгляд с пола на себя, — вы с Энакином всегда плохо скрывали свои эмоции.       Тогрута ощущает, как её монтралы вспыхивают синим от ударившей в голову крови, густо краснеет и нелепо двигает ртом, пытаясь придумать себе оправдание.       Что она может ей сказать? Что, нарушая все законы и клятвы, спит с её мужем? Что любит своего мастера совсем не падаванской платонической любовью? Что скрывает тонкую шею за длинным воротником не только из-за уличной прохлады? — Асока, — вновь повторяет Падме, а голос её звучит нежнее. Она берёт сжатые до белых костяшек кулаки тогруты в свои мягкие ладони, успокаивающе раскрывая их, и сохраняет нужную улыбку на розовых губах, — я не из-за него к тебе пришла. Правда.       Асока удивлённо разглядывает лицо женщины, всегда являющуюся для неё каким-то недостижимым примером идеала.       Падме бы кричать, ругать её за все совершённые грехи — но в выражении её лица не было ни следа этих эмоций, будто в душе женщины их не бывало никогда. Вместо того она смотрит заботливо, тепло, продолжая гладить её напряжённые руки — будто бы зная о всех её сожалениях и пытаясь от них избавить. — Но почему… — наконец-то находит в себе силы заговорить Асока, всхлипывая от бури эмоций внутри, — почему ты искала меня? — Я скучала, Асока, — просто говорит кареглазая женщина, улыбнувшись и тут же заключая её в быстрые, но уютные объятия, — и помимо этого… мне нужен твой совет.       Этот день продолжал удивлять Асоку всё сильнее и сильнее.       Её совет? Что маленькая тогрута, прожившая большую часть жизни бездушном храме и видевшая настоящих людей лишь на горячих военных точках и при побеге из Ордена, могла посоветовать межгалактическому сенатору Республики? Пусть и своей подруге, старшей сестре и наставнице… в каком-то из смыслов. — Я тоже скучала, Падме, очень, — искренне заверяет её Асока, вновь повторяя объятие, — но чем я могу тебе помочь? Если это об Ордене, то я… — Ты не сможешь вернуться, я помню и понимаю это, — улыбается Амидала, но тут же становится гораздо печальнее, — мне просто… Нужно услышать мнение кого-то, кто никогда бы мне не соврал. И это ты, Асока. Я знаю о вас и Энакине, я знаю, насколько сильно он в тебе нуждается и сколь разрушительна может быть его нужда. Он… он рассказал тебе о том, что случилось с Кловисом, моим прошлым молодым человеком?       Красивое лицо Падме исказила эмоция секундного страха и сожаления — и, выдохнув, она продолжает свой рассказ, всё так же крепко сжав руку Асоки. — Он был так жесток с ним. Он не был похож на себя обычного, совсем не похож. Он избивал его со всей силы, со всей яростью, а когда я окликнула его, его глаза, Асока… — Они были жёлтыми, — закончила за неё Асока, не давая Амидале утонуть в страшных воспоминаниях всё сильнее.       Некоторое время они проводят в тишине. Асока бережно гладит Падме по покатым плечам, вспоминая свой ночной кошмар — вспоминая все эти множества моментов, когда в глазах её дорого учителя мелькали отзвуки Тёмной стороны. — После этого я прогнала его от себя, — выдыхает Падме, найдя в себе силы продолжить, — и утонула в рутине. Сейчас в Сенате всё так тяжело, Асока… Бесконечные споры о создании новых партий клонов, закупка ещё большего военного оборудования… Мы с сенаторами Органой, Мон Мотмой и Чучи готовим крупную резолюцию о уменьшении полномочий канцлера Палпатина и его досрочном отречении от полномочий. Нам кажется, эта война не может закончится именно из-за его решений. — Да… — шепчет Асока, понимая масштаб ужаса, творящегося наверху в её отсутствие, — Энакин тоже рассказывал кое-что со фронта… Я тоже думаю, что Канцлер ведёт себя довольно подозрительно. — Жаль, что Энакин так не думает… — Падме, — уловив монтралами тяжёлый стук её сердца, Асока наклоняется ближе к подруге, кладя руку на её колено, скрытое длинной юбкой, — если это не об Энакине, то что случилось?       Падме шумно выдыхает, и тут Асока видит, как её красивые карие глаза наполняются слезами. Она переводит взгляд в небольшое окошко, освещающее комнатку потоком розового света и начинает дрожать, но отказывается от объятий Асоки, собираясь с мыслями. — На моих плечах и в моей ответственности — сотни жизней не только на Набу, но и с других планет, Асока, а я не могу определиться со своей собственной, — Падме прячет лицо в ладони, горько улыбаясь и потирая заплаканные глаза. — Когда мы с Энакином встретились вновь, когда он раскрыл мне своё израненное сердце, я прониклась такой нежностью к нему, я думала, что смогу излечить его своей любовью, как делала множество раз, с другими людьми, другими живыми созданиями… но этого так и не произошло. Этот тайный брак… он в тягость не только мне, но и ему, как бы он этого ни отрицал. Я всё ещё люблю его… Но не так, как он хотел бы. Совсем не так.       Несколько блестящих слезинок скользят по гладкой коже лица Амидалы, и она опускает голову, ещё крепче сжимая руку Асоки. — Я понимаю. Любить Энакина Скайуокера — большое испытание, — говорит тогрута.       Асока чувствует, как всю её душу выворачивает изнутри, а боль своя и чужая оседает болезненным комком в горле. — Дело не только в этом. Я думаю, что я — не его Судьба, Асока, — говорит Падме хрипло, — как и он — не моя… но это не самое сложное. — Что случилось, Падме? — не выдержав прилива эмоций, Асока сползает на пол, беря обе руки Падме в свои и крепко их сжимая, — расскажи, и я не буду осуждать. — Я… Я беременна от него.       Падме. Беременна. От Энакина.       Сила.       Осознание накатывает на Асоку огромной ледяной волной, и девушка благодарит себя за то, что заняла сидячее положение на полу.       Какого же ситха…       Боль вперемешку со странной по своему характеру радостью пронизывает её душу и Асока зло обставляется щитами — просто знает, что Энакин почувствует, обязательно почувствует.       Асока не знает, сколько времени проходит, прежде чем Падме прекращает плакать, а она сама находит в себе силы заговорить. — И ты?.. — Нет, я не хочу избавляться от него. Я… всегда хотела детей. — Когда?.. — Вчера ночью. Я узнала об этом лишь вчера ночью… Так много работала, что не заметила изменения в собственном организме, пока не стало совсем плохо. — А он? — Он ещё не знает. И большой вопрос в том, узнает ли вообще. — Ясно…       Один миг — и Асока чувствует себя грязной, лишней, обесчещенной, пусть и полной любви. Она знает, что так бывает, знает, что ничей вины в этом нет, а её — тем более, и всё равно винит себя, свою юную горячую голову.       Но затем Сила посылает ей образы пережитого кошмара.       Точно.       Это было предупреждение. — Падме, — говорит Асока неожиданно резко, от чего женщина напротив неё чуть дергается на месте, — Падме, это чудесная, это замечательная новость, и это совсем не наказание, а дар Силы. Энакин… пусть так и не кажется на первый взгляд, но он ведь всегда хотел иметь семью. Ему нужен дом. И он будет горд называться отцом. Ты должна ему рассказать при вашей следующей встрече. Обязательно. — Ты действительно так думаешь? — Я никогда не была ни в чём более уверена, чем сейчас, Падме.       Асока знает, что врёт ей — и себе. Асока знает, что этот разговор не выйдет за пределы этой комнатки, что останется между ними и в вечности — и тогрута благодарит Силу хотя бы за такую благосклонность к ней.       Потому что в ином она её покинула.       Потому что Асока Тано уже наперёд знала, что же ей стоит сделать. — Я могу потрогать?.. — спрашивает она чуть неловко, вызывая у Падме первую за долгое время нежную улыбку. — Конечно, дорогая, да, — женщина чуть расстёгивает плащ, открывая вид на небольшой, но заметный в сидячем положении живот.       Сдерживая слёзы, Асока тянется к коже, сокрытой тонким слоем ткани — и чувствует необычное биение ещё одного маленького сердечка, его беспокойные движения внутри утробы. — Врачи говорят, что будет мальчик… А я ведь всегда хотела девочку. Не поможешь мне выбрать ему имя?       Асока, мягко улыбаясь, закрывает глаза, протягивая руки в Силе к ещё формирующемуся живому существу. И даже не удивляется, когда ребёнок игриво тянется к ней в ответ — конечно же, Сила в этом мальчике сильна. — Люк… — шепчет Асока, смахивая слёзы — и боли, и счастья за другого, — я читала один комикс про космического пирата, спасающего принцесс из воздушных замков… думаю, это имя ему подходит.       Падме благодарно улыбается ей, а красные от слёз и напряжения глаза вновь приобретают привычный светлый оттенок. — Люк, — произносит, пробуя имя на устах, — ну что ж, — Падме берёт обе руки Асоки в свои, вместе с ней обхватывая животик, — познакомься с тётей Сокой, маленький Люк Скайуокер. Твоя мама и твой папа всегда будут её любить. Как и она — тебя.       «Да, — повторяет Асока про себя, — всегда…».

***

      Когда магистр Винду распускает срочное совещание, солнце почти целует размытый горизонт Корусанта.       Уставшие рыцари и мастера разбредаются кто куда — кто-то, по обыкновению сохраняя невозмутимость, идёт медитировать, другие, заряженные энергией и энтузиазмом к новым заданиям, спешат к порту, чтобы быстрее отправиться к своему легиону, а Энакин и Оби-Ван, растирая шеи от невыносимо скучного брифинга и понимания, что им предстоит отправиться на Дальние Рубежи на добрый месяц, обмениваются парой незначительных подколок в адрес друг друга и расходятся по разным сторонам — Кеноби, вероятно — к буфету, а Энакин, скрывая волнение и предвкушая приятный вечер, спешит к выходу из Храма, где его уже ожидало вызванное на двоих с мастером Восом такси.       На время отбросив мысли о надоедливом киффарце, Энакин обращается к другому — к предстоящему предложению, что он сделает своей маленькой Шпильке.       «Только пятьсот первый, я, она и разводы гиперпространства, — улыбается он своим мыслям, — и кто знает, может быть, именно мы закончим эту войну, и тогда…».       И Энакин останавливается на месте, понимая, что вновь стоит на тех же ступенях, как долгие месяца назад. Те же треснутые плиты, тот же золотой закат… совсем как в тот вечер, когда он понял, где же по-настоящему находится его дом. И с кем.       «Когда мы закончим эту войну, я уйду из Ордена, куплю нам большой дом на Шили, такой, чтобы она могла быть ближе к родной природе… и транспортник, чтобы побывать на каждой из звёзд, — он кивает своим мыслям, наблюдая, как мастер Вос машет ему из такси, — да, мы точно справимся».

Она ведь была его. А значит, их ничто не остановит.

***

— Тано! Ты можешь остановиться хоть на секунду и объяснить мне, что происходит?! Асока Тано, Мать-твою-Шилийскую!       Асока, закинувшая в поясную сумку пригоршню кредитов, переводит дыхание, чтобы не разреветься на месте.       Вентресс смотрит на неё серьёзно и упрямо — будто бы копируя нрав самой Асоки.       Асока, влетевшая в квартиру со стеклянным взглядом, останавливается, поняв, что собрала всё, что могла унести за один раз и плюхается на диван, пряча лицо в ладонях. — Никс переведёт на твой счёт несколько тысяч кредитов с моего прошлого заказа. Этого хватит, чтобы ты ещё месяц прожила тут, купила корабль и наконец-то убежала от столичных дел. Полиция не будет тебя удерживать, дополнительной документации не потребуется, если будешь покупать по моему датападу — он лежит на столе в твоей комнате. Все мои вещи, всё мое оборудование можешь… — Засунуть в твою пышную задницу, Асока, если ты сейчас же не объяснишь мне, что у тебя произошло. Это из-за твоего Скайуокера? Он тебя обидел? Да я ему… — Вен, — прерывает дальнейшую тираду охотницы Асока, находя в себе силы встать с дивана и не расплакаться, — не надо.       Вентресс, сжав губы и скрестив руки на груди, некоторое время испепеляет Асоку взглядом, но затем, как это всегда бывало при их спорах, смягчается и подходит ближе, крепко держа её за плечо. — Я могу хоть что-нибудь сделать?       Асока смотрит на Асажж некоторое время, стараясь успокоить дыхание и собственное сердце. Конечно, Асажж могла ей помочь. — Когда Эн… Энакин придёт сюда, — выдыхает Асока, открепляя от своей руки голодиск с короткой записью, — передай ему это.       Вен которого кивает ей, пряча кругленький предмет в одном из нагрудных карманов. — Ещё что-нибудь? Асока, я хочу хоть как-нибудь… — И ещё, — тогрута стыдливо хмурится, — я могу взять твой спидер? — Эту развалюху? Да куда ты… — Вентресс. — Да, хорошо, — охотница примирительно поднимает руки вверх, — он твой.       Асока благодарно улыбается ей и всё-таки начинает плакать. — Не думала, что мы с тобой когда-нибудь будем прощаться вот так. — Как и я, — говорит тихо Асажж, а её глаза тоже застилает пелена слёз.       Взяв соседку-тогруту за руку, она помогает ей поднять увесистую сумку по лестнице, спокойно забирает ключи, показывает, как пользоваться спидером, помогает правильно на него сесть.       Девушки переводят взгляд на небо — полное золота, света, розовых облаков. — Совсем как в тот вечер, когда я нашла тебя, — замечает Вентресс. — Да. Совсем как тот…       Асока сдерживает новый приступ истерики, поднимая голову. — Как же я устала убегать, Асажж… — Я знаю, Асока, — когда-то злейший её враг, а ныне — ближайшая подруга, подходит к ней, перенимая всю её боль в Силе, давя эту боль своим облаком Тёмной стороны — и плачет сама, крепко сжимая её в своих объятиях.       Когда они расстаются, Сила шепчет им о скором приближении новых присутствий. — Пора, — выдыхает тогрута, заводя спидер, глухо прорычавший под её ногами. — Да, — кивает Вентресс, отходя на достаточное расстояние, — и, Асока…       Удивлённо обернувшись, ведь ей казалось, что все несказанное было сказано, Асока оборачивается на дрожащую от эмоций Асажж. — Да пребудет с тобой Сила, Асока Тано.       В душе Асоки вновь что-то хрустит.       Да, точно.       Всё должно было иначе. Вообще всё. — И с тобой, Асажж Вентресс. Спасибо тебе за всё.       Поток воздуха, воля Силы или же просто топливо отрывает спидер Асоки от земли — и она летит обратно от своей солнечной стороны.       Куда-нибудь, где она не будет лишней.       Куда-нибудь…

Куда-то, где она будет надеяться, что её Скайгай сможет её простить.

***

      Такси доезжает до Средних уровней быстро — даже быстрее, чем в выходные дни, но Энакин этого не замечает, будучи всю дорогу увлечённым мыслями об Асоке.       Что-то кололо в их Связи весь этот напряжённый день… Он пытался услышать её, успокоить — но она почему-то закрылась, удалилась от него.       Конечно, он помнил, что у неё важный заказ — но чтобы настолько важный, чтобы быть сосредоточенной только на нем… — Приехали, Скайуокер, — отвлекает его от мыслей Вос, толкая в бок и расплачиваясь с таксистом, — в следующий раз за дорогу платишь ты! — О, как я надеюсь, что этого «следующего раза» не будет, — бурчит про себя Энакин, спрыгивая ко входу в квартирку.       Конечно, его успокаивал тот факт, что они с мастером Квинланом, по сути, делили две стороны одной большой тайны — но излишняя болтливость старшего мастера настораживала, как и его любопытство.       Слава Силе, что хоть его было решено оставить на Корусанте. К великой радости Вентресс, разумеется.       Вос, насвистывая, направляется к входной двери — но она открывается первой, и свет уличных фонарей освещает фигуру Вентресс, вышедшей к джедаям навстречу.       И почему-то выражение её лица заставляет Энакина съёжиться. — Ох, милая, как же я скучал… — Заткнись, Вос, и входи, — рыча, прерывает поток речей киффарца Вентресс, — Энакин, мне нужно поговорить с тобой наедине.       Скайуокер удивляется от такого обращения всё сильнее. Пересекаясь взглядами с Восом, он пожимает плечами, а затем следует за Вентресс в переулок, на который она указала. — Что случилось? — спрашивает Энакин прежде, чем Асажж успевает договорить, — и где Асока?       Вентресс тяжело выдыхает — когда, Сила её побери, она успела стать сентиментальной?! — и берёт механическую руку Энакина, которую он прижал к своей груди в замке, в свою, передавая ему в ладонь новенький голодиск. — Что это? — спрашивает он, — Вентресс?       Охотница не отвечает ему, отворачиваясь и будто бы с тяжестью уходя обратно к дому, оставляя его в тёмной подворотне. — Что это? — повторяет он более грубым голосом, а внутри него начинает закипать гнев такой силы, что он не испытывал очень давно. — Помни о том, что я сказала тебе как-то, Скайуокер. Она действительно любит тебя. Возможно, больше, чем ты того заслуживаешь. И когда-нибудь… Когда-нибудь ты поймёшь её жертву.       И Вентресс уходит. Исчезает в тенях, как и всегда.       Голодиск в его механической руке дрожит и блестит в свете луны — или это дрожит его остаток руки?!       Он нетерпеливо нажимает на кнопку посередине, а его сердце бешено стучит, грозясь вырываться из груди — в этом была вся Асока, всё её нескончаемое упрямство, так похожее на его собственное.       Наконец, когда электрические соединения в маленьком диске срабатывают, а устройство отображает голограмму, Энакин видит изображение своей Асоки — обеспокоенной, очень расстроенной Асоки, что готовилась сказать ему что-то важное, по обыкновению кусая свои пухлые губы, что он так любил целовать. — Эни, — от такого дорого обращения и тона её голоса по спине Скайуокера ползут мурашки, а что-то внутри него предупреждающе трещит, предвкушая то, что она готовилась ему сказать, — Энакин, хотела бы я сообщить об этом иначе, но,— изображение в его руке трещит от помех, а голос Шпильки заметно ломается, — но я не могу. Просто морально не могу, хоть ты и учил меня быть бесстрашной. Энакин, — у него перехватывает дыхание от её полных слёз глаз, — это сообщение самоуничтожится, когда ты его досмотришь, а поэтому, прошу, нет, умоляю тебя — выслушай меня внимательно. Что бы не происходило в ближайшие пару месяцев, будь сильным. Я знаю, ты справишься. Не ищи меня — всё равно ведь не найдёшь, если я этого не захочу. Позвони Падме, обязательно сделай это — она будет рада тебя услышать. Прошу, верни своё сердце ей, ведь на твоё у меня не было никого права. Всё, что я делаю, Эни, — плачет голографическая Асока, — я делаю ради тебя. Всегда ради тебя. И когда-нибудь… Когда-нибудь наши пути пересекутся вновь, и ты поймёшь… И, надеюсь, простишь меня. Просто знай… Знай, что… — Асока осекается, а устройство нагревается невыносимо сильно, готовясь к самоуничтожению, — знай, что ты всегда будешь моим звёздным мальчиком… В любой из существующих Галактик. И что…       Устройство взрывается в его руке, не давая Асоке договорить, и Энакин, обжегшись, бросает осколки в сторону, обессилено падая на колени.       Он сам — как тысяча механических осколков. — Шпилька, — только и может прохрипеть он, не контролируя хлынувшие из глаз жгучие слёзы, не контролируя то, что воздух вокруг него трещит от напряжения его Силового поля, что мелкий и крупный мусор, оказавшийся рядом, взмывает в воздух, — зачем?..       Силовая волна, закрутившая вокруг него, задевает и убивает какое-то мелкое животное — но Энакина это не заботит.       Он хватается за сердце, ощущая одну лишь боль.       Кто-то на улице кричит, задыхается от мусорной бури, чей-то хрупкий череп разбивается об металл стен и мостов — но Скайуокер даже не смотрит в их сторону.       Она вновь ушла.       Из-за него.       Она вновь ушла, хотя должна была быть рядом, быть с ним, быть его — до последней косточки, до последней клеточки её тела.       Она ушла… А ведь она была его единственным домом.       …и Энакин истошно кричит в пустоту корусантской ночи, зная, что его всё равно никто не услышит.

Над золотым городом расползается Тьма.