Innuendo / Недосказанность

— Привет, мастер. Давно не виделись.       Тихий голос бывшего коммандера Великой армии Республики расползается по капитанскому мостику, эхом отражаясь о неровные стены и анализирующие приборы на них.       В этот короткий момент всё будто бы замолкает: разговоры стратегов на фоне, писк обслуживающих дроидов, громкое дыхание Оби-Вана рядом. Все молчат — абсолютно все, будто бы предвкушая, будто бы единственное, что все хотели бы услышать — это реакцию рыцаря-джедая, некоторое время назад оставшегося без ученика.       А Энакин молчит. Стоит, потрясённый — точно шокером ударили по голове.       Пауза затягивается: Оби-Ван обеспокоено дырявит его затылок, шепча в Силе тихое «Энакин, сосредоточься», а адмирал Юларен лишь непонимающе переводит взгляд то на своего Генерала, то на Асоку — в подробности ухода последней его никто не просвещал. — Асока. Что…       Если бы его увидел кто-то из тех, с кем он рос и обучался во времена юнлингства — наверняка бы вспомнились уроки чтения на инопланетных и древних языках, когда Энакин с трудом связывал слога воедино и издавал такого же рода звуки.       Скайуокер скрывает нервный смешок прерывистым выдохом.       Он ведь ослушался её. Искал всюду, где это было возможно — с большим рвением и отчаянием, чем во время её ухода из Ордена.       Искал среди торговцев спайсом на нижних уровнях — не находил.       Спрашивал каждого встречного ремонтника на средних — не находил.       Смотрел даже в сторону уровня 1313, был готов спуститься за ней на самый низ — и оказался прерван срочным вызовом на передовую.       И вот она — перед ним. Ну, в каком-то из смыслов. Прямо сейчас Асока — настоящая Асока, а не только голозапись — смотрит на него, скрестив руки, смущенно, даже испуганно смотрит на него и сквозь него одновременно, будто жалея, что вообще решилась участвовать в этом звонке, а не явиться по факту.       Вентресс, когда он видел её в последний раз, сказала ему: «Я верю, что ты её больше никогда не предашь, как сделал это раньше, Скайуокер, но будь уверен — ты никогда не найдёшь её, если она сама этого не захочет».       Это значит?..       Это значит, между ними всё хорошо, так?       Его Ангел… Асока. Она вернулась? Она сама захотела встречи? — Я… я не могу поверить, — слишком громко выдыхает Энакин, мотнув головой так, будто бы пытаясь отмахнуться от наваждения.       Она действительно вернулась! Такая красивая, сильная… и печальная. — Как ты?.. — спрашивает Энакин так, будто не видел её не пару месяцев, а несколько лет, да что там — большую часть своей жизни. Холод жёг в груди от мысли, что они могли и вовсе никогда более не встретиться. — Где ты? — спрашивает Энакин так, будто готов тотчас же умчаться к ней навстречу. — Ты… ты в порядке? — спрашивает Энакин так, что только одна Асока понимает, что он имел в виду.

***

      Когда люди хотят сказать, что чувствуют себя неловко, они выражают свои мысли фразой «я не в своей тарелке».       Когда тогруты хотят сказать, что им неловко, они… ох, они просто ничего не говорят.       Пассажирский корабль вылетел с базы мандалорцев легко и быстро, и вот уже через пару минут Асока могла наблюдать сквозь стёкла иллюминаторов приближающийся Республиканский крейсер красно-белого цвета.       Что-то в её груди противоестественно сжалось — когда-то такой крейсер был для неё настоящим домом. Большим, чем Храм джедаев или Шили, которую она помнила сквозь туман.       Извилистые коридоры с тут и там работающим персоналом, бегающие по отсекам дроиды-астромеханики, издающие причудливый мелодичный писк… Громкие разговоры солдат в казармах и столовой, и чуть тише — во время дежурств.       Кто-то из юнлингов жаловался своим мастерам, что им хотелось бы вернуться в Храм, где всегда царила тишина и умиротворение. Но не Асока. Она всегда спорила с одногодками — и всегда побеждала.       Война была её стихией, а военный корабль — лучшим убежищем. Но — конечно, как же тут может быть без «но» — если на этом корабле её сопровождал самый дорогой человек.       Асока прерывисто выдохнула, хрустнула пальцами, шеей. Надо было собраться, чтобы не разреветься у всех на глазах. Надо было держать себя в руках и говорить только по делу, чтобы не дать себе и шанса на возвращение.       Она дала себе обещание. Это — не её судьба. — Чем ближе мы к ним, тем меньше у меня надежды, — меланхолично говорит Бо сквозь фильтры шлема, — боюсь, затея окажется бессмысленной.       Асока сжимает кулаки, смотрит на открывающийся под ними венатор. — Как бы там ни было… Мы сделаем всё, что можем. — Эй, Асока, — зовёт Бо-Катан еле слышно, — ты сможешь.       «Да», — говорит себе Асока, — «смогу».       Она вновь обращается к холодной маске, когда их корабль прибывает на платформу крейсера. Маска прирастает к лицу послушно и крепко — от собственного взгляда безразличия в отражениях ей не по себе. Но это необходимо, крайне необходимо.       Когда двери чуть приподнимаются, а присутствие Оби-Вана и… Энакина, ситх его побери, становится слишком ярким, она закрывается в Силе, окутывая себя туманными ощущениями и мыслями.       Пар танцует у её ног и внезапно всё, что она может чувствовать — сшибающее с ног тепло, что хотело растечься по её телу. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди и сжимается приторно приятно. Чужеродное ощущение долгожданного счастья и эйфории охватывает её с ног до головы, заставляя прерывисто выдохнуть — но Асока не сдаётся, кричит внутри себя, сдерживая не свои, но чужие эмоции.       В ту секунду, когда двери мандалорского корабля открываются перед ней, она мысленно проклинает Скайуокера и себя.       Их связь…       Их чувства…       Они до сих пор сильны.       Что бы она не делала, как бы не пыталась убежать, закрыться и спрятаться — она чувствовала эту сверхновую, эту сжигающую звезду, этого мальчика, ходящего по небу сквозь все щиты, всю Силу, что была ей подвластна.       «Но катись оно всё к ситхам», — решает Асока, делая шаг навстречу очередному повороту судьбы, — «я буду сильнее».

***

      Это было ужасно. Это было просто ужасно.       Энакин быстро шёл, нет — бежал по коридору от ангара до своей каюты, пока в комнате совещаний готовили брифинг, а Асока и Оби-Ван обсуждали что-то на мостике.       Паника, казалось, охватила его с ног до головы — он давно так не переживал и не боялся.       Да-да, боялся. Смешно, но это тихое «мы поговорим в другой раз» и ледяной взгляд заставили его впасть в панику гораздо быстрее, чем самая патовая военная ситуация.       Хотелось орать от непонимания и глупости собственных действий. В самом деле! Она вернулась! Она, Асока, настоящая и живая Асока… ровно в тот момент, когда он готов был её отпустить.       Но… Глупо, но не так он представлял их встречу.       Да, он представлял. Представлял, как она побежит с корабля к нему навстречу — ох, а ведь когда-то она так же прилетела к нему впервые. Тогда, четыре года назад.       Он представлял, как, заливаясь её и его смехом, она упадёт в его объятия, а он будет крутить её, маленькую и такую легкую, по воздуху, пока другие будут смотреть скептически и ничего не понимать. Может, кто-то даже выразит возмущение — но на это Энакин лишь поцелует руку Асоки, возьмёт её на руки и унесёт пить с парнями да рассказывать обо всём, что произошло за время её скитаний.       В идеальном мире, который Энакин мечтал построить, они бы даже не играли — он целовал бы её ласково и бережно, боясь спугнуть маленького ангелочка, целовал бы перед всеми — чтобы каждый вояка из его собственного легиона держал дистанцию и проявлял уважение. Ведь кара настигнет каждого, кто не так посмотрит на его звёздную девочку.       А потом они бы уединились в его каюте — той самой, куда он сейчас забегал в холодном поту — они бы заново изучали тела друг друга час за часом, день за днём — и эта война вежливо подождала бы за дверью крейсера.       Он бы целовал её между острых ключиц — о, ей это особо нравится, он бы укусил её за тонкую шею, наблюдая, как набухает её грудь, а по располневшим ножкам скатывается капелька пота.       Он бы игриво ласкал её яркие складки, наслаждаясь влагой в его руках и такими восхитительными звуками, что она издавала, когда близилась к оргазму.       Он бы довёл её до состояния безумия, потеревшись кончиком члена о горячую киску, заставляя самостоятельно насаживаться вперёд, закатывать глаза и целоваться с ним глубоко и страстно.       Он бы занимался с ней любовью — сексом — не важно — так искренне, насколько вообще был способен.       Он бы показал ей, насколько же не готов её отпускать — если бы это была реальность, а не грань его мечтаний.       «Мы поговорим в другой раз».       Вместо этого его встретил лишь холод взгляда, мысленный отказ и темнота каюты. — Ладно, — кивнул он самому себе и судорожно выдохнул, подавляя невероятное возбуждение, окатившее его с ног до головы, — ладно, всё не так плохо.       Он прошёл вглубь своей комнаты, садясь на колени у объемного контейнера и вводя свой стандартный кодовый замок.       В самом деле, всё было… ну, по крайней мере, нормально… — Да соберись ты уже, — прошипел Скайуокер себе под зубы, поднимая крышку контейнера.       Внутри лежали вещи, считавшиеся «личными» и официально запрещёнными у джедаев. Но только официально — Энакин, да и не он один, был в курсе, что каждый второй — будь то рыцарь, падаван или даже мастер — скрывал от чужих глаз частичку чего-то исконно своего, а не привитого в Храме.       У Оби-Вана это была его выцветшая падаванская роба, которую подарил ему Квай-Гон. Магистр Винду хранил в кармане пояса небольшой драгоценный камень со своей родной планеты.       Асока до самого конца не расставалась со своим ободком из клыков Акула. И с его подарком — чокером из чистого золота…       Энакин поморщился. Он не увидел на шее Асоки этого украшения. А значит она всё-таки…       Он потряс головой, прогоняя тревожные мысли. Это было неважно. Сейчас это было уже неважно.       Наконец Энакин достал из ёмкости небольшой свёрток, отодвигая небольшие модельки корабликов и детали от встречаемых им особенных дроидов, которые он зачем-то коллекционировал.       Развернул, окончательно собравшись с мыслями — и обнаружил два блестящих световых меча, перевязанных бусинками падаванской косички.       Сколько так может продолжаться?       Они находят друг друга в этом мире, затем теряют, затем снова находят — хах, чтобы потерять!       И вот Асока снова вернулась. Но ради него ли? К нему ли? — Конечно, нет, — прошептал Скайуокер вслух и сам удивился, что решил это озвучить.       Асока была не из тех, кто отказался бы от того, что решил, за чем был готов идти до конца. В каком-то плане Энакин и сам был таким — а возможно, он её этому и научил.       Она решила уйти от него, исчезнуть. И не уступила своему решению, даже когда оказалась так рядом. На её месте он бы не выдержал.       Глупо было полагать с его стороны, что она не скучает. Глупо было подумать, что её окутывает злость — нет, всё было вовсе не так.       Каково бы ни было решение Асоки… никто не будет против, если он покажет, что ему всё ещё не всё равно, так ведь?       Энакин горько усмехнулся собственным мыслям, извлекая мечи из свёртка и аккуратно распутывая косичку. Вряд ли она вновь захочет её увидеть.       Она два раза ответила отказом. Тенденция не предвещала ничего хорошего и в третий раз.       Скайуокер положил бусинки к оставшимся личным вещам — надо будет по возвращению на Корусант передать их Падме.       Падме, да… Как он мог забыть? Где-то там его ждёт ещё один прекрасный ангел, который дал ему последний шанс. Ангел, воплощённый из его детских идеалов и иллюзий, но всё-таки реальный, осязаемый, тёплый.       Энакин не мог сказать наверняка, любят ли они друг друга до сих пор так же сильно, как перед началом войны. Он не мог сказать, была ли это действительно любовь или привязанность, но и не хотел знать ответа на этот вопрос.       Так было проще всем. И ему, и Падме, и даже Асоке.       Энакин знал, что любить двух людей одинаково сильно невозможно, но избегал какого-либо сравнения в своей голове.       В конце-концов, он любил их обеих. Просто… по-разному.       Но одно было едино для них — это забота, которую он хотел показать.       И, может быть… Это поможет всё наладить?       Улыбка расплывается по его лицу, он зачёсывает мокрые от пота волосы назад и нажимает на коммуникатор. — Генерал, вызывали? — спустя какое-то время окликается по связи Джесси. — Да, Джесс, — спокойно говорит Энакин, обдумывая в голове назревший план, — вы там с парнями закончили свой подарок для Асоки? — Так точно, сэр. Даже краска уже высохла. Ждём не дождёмся показать ей! — Это отличная новость, Джесси. Можете с Рексом заскочить ко мне в каюту? В идеале, чтобы вас никто при этом не заметил. Надо обсудить ещё одно дельце. — Да не вопрос, сэр, — заговорщически шепчет Джесси. — А если прихватите с собой небольшую трофейную коробочку, то прикажу вам в каюту доставить бутылочку корелианского.       Слыша смех своего подчинённого, Энакин наконец-то приходит в себя.       Да. Всё обязательно наладится.       Она ведь вернулась.       Верно?

***

      Отказ помочь даже со стороны Оби-Вана — это страшно, но Асока представляла нечто подобное в своей голове.       Разочарованный выдох Бо-Катан и ядовитое «а я говорила, что это пустая трата времени» — событие не менее неприятное, но разве Асока была бы собой, если бы не смогла это вынести?       Нет. Самый большой её провал — это то, что она допустила возможность остаться с ним наедине. — Ну, — протянул Энакин за её спиной, — всё прошло не так уж и плохо, не так ли?       На секунду — ровно такую, что обычно решает исход сложных сражений и определяет победителя в битве — она захотела уйти, не сказав ни слова. У неё остались неоконченные дела с Бо… а Энакин. Он делал всю ситуацию только хуже.       Но что-то большое, противоестественное и тёплое заставляет её обернуться на его голос — то, что она не могла задушить и спрятать, то, против чего она не способна была сопротивляться.       Это Сила, или иное явление? — Вы двое совсем не изменились, — с тёплой горечью говорит Асока, устало опираясь об консоль. — Разве это плохо?       Энакин ухмыляется, складывая руки на груди. Совсем как тысячи раз до этого на сотне разных планет, десятках заданий.       Так много битв, так много потерь, откровений, судьбоносных ударов, предательств. Так много боли они принесли друг другу. Так невыносимо сильно устали.       И где они, после всего этого?       У Асоки что-то ломается внутри. Даже мандалорский бескар был беззащитен перед этой нахальной улыбкой Скайгая и его тёплых голубых глаз.       Она не замечает, как сама расплывется в улыбке. — Пойдём, — чуть тише говорит Энакин, — у меня есть для тебя сюрприз.       Они там же, где всегда и должны были быть. Рядом. Вместе. Против всего отвратительного зла Галактики, с улыбкой на устах и с теплотой в сердце.       Асока качает головой, отмахнувшись от последних тревожных мыслей — идёт за своим бывшим мастером, как будто бы всё стало так, как прежде.

***

— После всего, что произошло, ты готов дарить мне сюрпризы?       Скайуокер чувствует некий укол в вопросе Асоки, но всё равно отвечает ей: — Шпилька, ни одна твоя выходка не заставит меня поступить иначе.       Асока заметно замедляет шаг, а затем и вовсе останавливается. Они одни в огромном жилом коридоре венатора — личный состав готовит орудия к битве на Корусанте, Генералы, как всегда, советуются между собой, и лишь вдали этих бесконечных развилок слышны приглушённые голоса и писк дроидов. — Что-то не так?       Энакин испуганно оборачивается, подходя к ней и едва сдерживает себя от того, чтобы взять её за руку. Оби-Ван бы похвалил его за такую выдержку. — Ты разве не замечаешь?       Асока молчит, а в её глазах, позе, ощущении от неё в Силе — ужасная тоска. И ему понятно это чувство. — Думаешь о том, что всё повторяется? — Четыре года назад мастер Йода отправил меня на Джеонозис на почти таком же венаторе. Из-за того, что началась война, не нашлось ни одного мастера, у которого было бы время на тренировку падавана. К тому же, такого капризного, как я, — улыбнулась Асока, а Энакин нашёл её улыбку очень заразительной, — и всё же. У меня появился учитель. Лучший, чем я могла бы себе представить. — Так-так-так, — применительно поднял руки Скайуокер, — а сейчас будет какое-то «но». — Нет, — рассмеялась Асока, — я лишь хотела сказать, что благодарна всему, что со мной было. И тебе тоже. И я… очень стыжусь всего, через что нам пришлось пройти.       Кончики её монтрал темнеют, когда она говорит это. Конечно, Асока говорила не только об уходе из ордена. — Эй, — Энакин преодолевает расстояние между ними быстро, хотя до последнего сомневается в том, что это правильно. Медленно, его механическая рука опускается на её поникшее плечо, а живая аккуратно прикасается к щеке, смахивая предательски покатившуюся слезу, — тише.       Если бы Бо-Катан видела её сейчас, то непременно презрительно усмехнулась этой слабости. Асока больше не находит в себе сил притворятся — и прижимается к живой, тёплой руке, будто это тепло — единственное ощущение, которое спасало её от накатившей истерики. — Я так и не сказала тебе… — пытается она найти слова, цепляясь руками за его робу, — я… — Тише, — повторяет Скайуокер, заключая её в объятия, — я знаю. Я тоже.       Он склоняет голову над её макушкой, оставляя долгий, но бережный поцелуй на ней. У него в голове — сотни мыслей, сотни слов, что хочется озвучить, но здравый смысл всё же напоминает о себе: у них мало времени. Слишком мало, чтобы утолить хоть какую-то недосказанность.       Гнев и смирение — чувства несочетаемые и противоречивее, но именно их он испытывает сейчас. Но что он может?       Энакин не мастер-джедай, чтобы ворваться в Совет и заставить их восстановить Асоку во всех регалиях. Не политик, чтобы выделить Мандалору хоть какую-то поддержку.       Всё, что он может — это вот так держать её в своих руках, пряча за собой от всех бед, что ждали их в конце коридора. От того, что будет завтра на этой явно затянувшийся войне. — Никогда, — шепчет он наконец, — никогда не жалей ни о чём, Асока. Особенно — об этом.       Она поднимает на него взгляд: заплаканный, усталый, переставший скрывать то, что и без того было очевидно.       И ровно в этот момент что-то в Силе ломается, высвобождая долгожданное тепло — наверное, последнее на долгое время для них обоих.       Энакин целует её. Аккуратно, но не спрашивая разрешения. Чуть сдавливая хрупкие плечи — чтобы не убежала и на этот раз. — И об этом тоже, — шепчет он в её губы, пока Асока в замешательстве пытается отдышаться, — и об этом…       Его поцелуи становятся всё нахальнее и настойчивее — дорожка из прикосновений тянется по её щеке, шее, касается даже слегка выглядывающей из-под брони ключицы. — Энакин, — сдавленно шепчет Асока, а глаза её вдруг снова наполняются слезами, — так нельзя.       Но он её будто не слышит — или не хочет слышать — живая рука отодвигает лекку, освобождая место для очередного поцелуя, а механическая опирается о стену, закрывая всё пути к отступлению. — Я так соскучился… — его шёпот греет шею и приятно отдаёт в голову, пока Асока сражается с туманом и путаницей в мыслях. Желание нарастает в ней самой, но натренированный за долгие месяцы мозг повторяет: так нельзя. Ради Падме. Ради всего, что осталось. — Энакин. Стоп.       Асока никогда не считала, что имеет хоть какое-то влияние на своего мастера — о чём говорить, если на того не действовали ни приказы Совета, ни Оби-Вана. Но в критические моменты одного крика, взгляда или даже шёпота было достаточно, чтобы тот свернул операцию, повернул свой отряд в отступление и выбрался живым — ради себя и ради неё.       Сейчас речь шла не о человеческих жизнях, не об успехе миссии и даже не о том, что Энакин может сказать лишнее в пылу ярости Совету. Сейчас всё было проще: он, она и маленькая тайна, которую ей доверила Падме.       По лицу Скайуокера мелкой дрожью проходит тень разочарования — он прикусывает тонкие губы и медленно отстраняется, зажмурившись то ли от стыда, то ли от боли. Механическая рука сдержанно бьет стену и он отходит, выпуская её из ловушки.       В их Силовой Связи — или в том, что от неё осталось — Асока чувствует боль и обиду. Она закипает в нём, подпитанная опустошающим чувством одиночества и гнева, но достаточно быстро притихает — что-то подталкивает его к смирению и равновесию, удерживает даже от самого желанного.  — Прости.       Его голос сдавленный и хриплый — совсем не похожий на тот, что приветствовал её на мостике, шутил и говорил о таинственном подарке. В этом голосе — усталость и тоска: привычная для Асоки сейчас и в самые тёмные дни затяжных стычек с армией тупоголовых железяк.       После таких битв у них всегда был негласный ритуал: завершить все дела, что требовало командование, найти на планете недоступную этому военному шуму вершину и забраться на неё, минуя любопытные взгляды.       Мастер Оби-Ван называл такие места идеальными для медитаций, но слишком юные для всего происходящего ужаса джедаи думали иначе: они лишь сидели рядом в тишине и смотрели вдаль — на пейзажи, которые ещё не тронула война.       Иногда Энакин погружался в себя сильнее, чем следовало бы, а Асока вместо слов мягко касалась его в Силе, получая такой же тёплый ответ. Его присутствие успокаивало и дарило надежду — и она знала, что это взаимно.       Когда ей в очередной раз пришлось от него сбежать, она закрылась. Чтобы не давать ему повода найти её. Чтобы оборвать любую ниточку, за которую можно было бы потянуться в поиске одного человека на самой густонаселённой планете.       И это казалось правильным — эмпатия и сопереживание только помешали бы им обоим.       Но не в этот раз. — Энакин, — шепчет она, — посмотри на меня.       Он переводит взгляд холодных голубых глаз с пола на неё. В них больше не было ни гнева, ни страсти, ни желания. Только лишь та тоска, сжирающая его изнутри.       Асока не находит слов, но решает попробовать нечто иное — тихонько, неслышно ступает по плитам, выверяя каждый шаг. Она подходит к нему и мягко касается рукой центра его туники — где-то там, в груди, взволнованно бьется его сердце.  — Покажи, — кратко просит Асока, но Энакин понимает, что она имеет в виду.       Он наклоняется, вновь кладёт руки на её плечи и мягко прикасается к её лбу своим, закрыв глаза.       Сначала она не слышит ничего, кроме тишины, его сбивчивого дыхания и отзвуков дроидов в конце коридора. Асока закрывает глаза, сосредотачивается и будто ныряет в холодную, болотную тину, что тянет её на дно.       Затем — медленный стук. Сначала похожий на сердцебиение, но уже через пару мгновений отдающий ударами барабанной дроби в монтралах. Стук становится всё громче, к нему прибавляется жужжание и дробь — разрушительная, словно песчаные ураганы на Татуине, но манящая, как сады Шили, которые она смутно помнила. А затем Асока видит цвета: оранжевый вперемешку с золотым, отдающий блеском, даже ослепляющий. Тепло обволакивает её тело, будто никогда не хочет отпускать, и тут она замечает что-то ещё — оно светится: резко, горячо, громко. — Теперь ты знаешь, что я чувствую. Что я не должен чувствовать. Что должен подавлять в себе всякий раз, когда думаю о тебе, Шпилька.       Асока открывает глаза, чтобы увидеть, как в глазах Энакина неровной рябью отдаёт золотом. Когда-то оно её пугало. Но сейчас — манило. — Когда мы вернёмся с этой бойни, с Республикой или без, я всё тебе расскажу, Энакин. Обещаю, — Асока говорит тихо, но решительно. На самом деле, пугаясь собственного голоса — она не припоминает, чтобы говорила так решительно когда-либо в своей жизни. — Хорошо. Договорились.       Она обнимает его, пряча лицо в многослойной тёмной тунике. Руки Энакина оживают, медленно глядят её спину, держат её крепко и боязливо. — Можешь пообещать мне кое-что взамен ожидания? — говорит он тихо. — Конечно. Всё, что угодно, Энакин… — Пообещай больше не закрывать нашу Связь, — обрывает он её, а его голос становится ниже и требовательнее. — Я волновался за тебя. — Обещаю.       Они стоят так в тишине некоторое время, пока Энакин не отстраняется, поправляя волосы. — Между прочим, — тянет он, а на его лице наконец-то появляется нахальная улыбка, — мой подарок уже заждался. Давай, не будем заставлять его ждать больше положенного. — Ты имел в виду «мой» подарок, Скайгай? — вторит его улыбке Асока.       Энакин толкает её в бок, а Асока отвечает тем же, пересекая коридор решительным шагом. Она рада быть здесь — даже если Мандалор станет её могилой.

***

      «Ты схватишь Мола, я разберусь с Гривусом, и, если нам повезёт, всё быстро кончится».       Непосредственность и самоуверенность — глупая черта, которая погубила не одного джедая, но Асока и Энакин не прошли бы так много столкновений без толики и того, и другого.       Везение — это явление ещё более редкое и, по мнению одного рыжего мастера-джедая — несуществующее, но как тогда их золотая троица выигрывала бой за боем, если удача им не улыбалась?       Асока — независимый военный советник, подле неё стоят признающая её силу Бо-Катан и верный друг, вдохновляющий её отряд на подвиг. Впервые за долгое время Тано чувствует, что стоит очень многого, вопреки мнению отдельных членов Совета.       Коммандер Рекс обсуждает своё внезапное повышение с Джесси и командой, сняв шлемы с ярко-оранжевой символикой — и улыбается Асоке, стоящей подле пилота, когда замечает её взгляд.       Тут кто-то крепкой хваткой касается её плеча — разумеется, это Бо.       Мандалорцы чтят грубую силу и редко признают свои ошибки, но одним прикосновением законная Герцогиня признаёт и силу Асоки, и своё заблуждение о джедаях.       Асока смотрит вслед за Бо — на очертания песчаной и жестокой планеты и её не менее жестокого спутника, что становились чётче с каждой минутой ожидания.       Она знает: их ждёт славный бой, а её собственные мечи, кристаллы в которых изменил Энакин в знак своей привязанности, так и просились в руки, взывая к хозяйке.

Она дала ему обещание. И она выживет, обязательно выживет, чтобы его исполнить.