Innuendo / Недосказанность

      Галактика знала множество падений джедаев. На самом деле, вся история Ордена была связана с обращением когда-то великих рыцарей на Тёмную сторону: от Экзара Куна и Ревана до графа Дуку и Ассаж Вентрес — последних из известных изгнанников.       Этот процесс повторялся из поколения в поколение, вот уже на протяжении тысячи лет, но до сих пор Совет так и не научился разглядывать тьму до того, как она охватит джедая.       Вместо этого они следовали старой тактике — истлевшей и пахнувшей пылью — тактике выжидательной.       Гранд-мастер Йода чувствовал что-то приближающееся в Силе, но не мог распознать его источник. Он улетал в путешествия по мирам неизведанным, часами искал ответ в запретных архивах Библиотеки — но ни один голокрон, ни одно ведение не могло дать ему ответа, повторяя: выжидай. Наблюдай. Будь готов.       Другие члены Совета, даже когда собирались вместе и медитировали, оставались бессильны: они не видели в Силе ни ответа, ни подсказки о том, как им поступить. Было лишь одно — возмущение. Опошляющее жаром, мешающее дышать. Что-то приближалось и крепкой хваткой давило на горло всем джедаям, отважившимся заглянуть так глубоко.       Что-то приближалось из-за горизонта: грязное, страшное, увлекающее в себя.       В Силе что-то было не так.

***

Я — монстр, которого ты создала, На части меня разорвав,

      Энакин стоял, погружённый в собственные мысли. Медитациям в специальных изолированных комнатах он всегда предпочитал возвышение: с высоты городских пейзажей и диких пространств было видно космос, звёзды и бесконечные корабли, курсирующие туда-сюда. Особенно эта жизнь чувствовалась на Корусанте, заряжая его энергией. Тысячелетние небоскрёбы упирались в стратосферу одной стороной, а другой углублялись всё ниже и ниже — к корням планеты, что когда-то была одной сплошной тундрой, теперь превратившись в сплошной город на миллиарды жителей.       Порой Энакину хотелось закрыть глаза, расправить руки и камнем полететь вниз, к тому месту, где ещё была видна земля. Полёт обещал быть очень долгим — он знал это на собственном опыте.       Неизведанность и темнота корней планеты пугала, напоминая ему о Теневых землях Кашиика. Что-то противоестественное, пугающе и ненасытное таилось там, в темноте — и чем ярче горели костры планеты Вуки, чем сильнее разгоралась неоновая ночь на Корусанте, тем сильнее были заметны эти тени.       Они манили упасть, погрузиться в них и утонуть, захлебнувшись. Но на Кашиике свет не покинул его, спас от чудовища.       «Ты нужна мне здесь, Асока», — шепчет он, надеясь, что она услышит.

***

И чтобы выжить, как бы не было худо Я должен убить в себе то, что увидело Как сильно ты стала мне нужна.

— Вы не сказали им о том, что Мол говорил про Генерала.       Рекс не задаёт прямого вопроса — но всё же ждёт ответа. В переговорной пусто и тихо: гранд-мастер Йода давно прервал сигнал, караульные ушли на пересмену, и даже аппаратура замолкла, перегрузившись. — Да. Не сказала.       Асока выходит на улицу, ничего не сказав — всё равно Рекс последует за ней. Отдав пару односложных указаний подчинённым, она следует к городской площади, едва ли затронутой отшумевшей перестрелкой.       На Мандалоре было подозрительно тихо для только что выигранной битвы. Ни радостных переговоров, ни благодарных местных. Жизнь будто закончилась на этой воинственной планете ровно в тот момент, как закончилась битва.       Это было бы прекрасным местом для медитации, если бы Асока всё ещё использовала её для поддержания сил. Напротив — чистая, концентрированная энергия шла из неё лишь во время движения, будь то битва, танец или что-то более интимное.       «Каждый выбор, который ты сделала, вёл тебя к одному-единственному моменту».       В битве с Молом сочеталось всё, что она перечислила. Они не бились, а кружили вокруг, пока настоящая битва проходила у Асоки в голове.       И если об исходе сражения физического всё было понятно, то в том, не проиграла ли она в своих убеждениях, Асока сомневалась.       Ситхи лгут. Это часть их культуры, часть их привычного поведения — лгать, чтобы выжить. Лгать, чтобы возвыситься. Лгать, чтобы победить.       Солгал ли ей Мол?       Он говорил быстро, полушёпотом, но достаточно громко, чтобы Асока не пропустила ни единого его слова. Его руки дрожали, его глаза были окутаны страхом, а в Силе он трепетал, предвкушая то, о чём говорил вслух: падение Республики из-за решения одного могущественного существа, что намеревалось сделать Энакина его учеником. Или… уже сделало.       Она давно не верила ни Совету, ни, тем более, руководству Республики. Её обесчестили, лишив звания джедая по одному лишь необоснованному обвинению, её чуть ли не казнили на виду у тысяч зрителей из Сената и зевак из Голонета, но… он успел. Он пришёл за ней. И он был с ней — до самого конца.       Тогда она и поняла, что Мол лжёт. На удивление, он был очень хорошо осведомлён о внутренних делах Ордена и Республики — но недостаточно, чтобы знать детали.       Чего Мол не знал, так это того, что у Энакина от неё не было никаких секретов. И ничего из того, что она о нём знала, не указывало на то, что в его дела вмешивался какой-то таинственный ситх.       Но вот в чём Мол был прав…       «Он — это ключ. Ключ ко всему».       «Для достижения баланса в Силе?».       «Для уничтожения».       Факт в том, что Энакин был мстителен. И в этом он был опасен.       Она знала это не только из собственных многочисленных наблюдений, которые порой пугали её саму, но и рассказов, что описывали чудовище, таившееся в нём. О том, как менялось его лицо в затянувшийся битве; о том, как он был готов убить клона, охранявшего её камеру; о том, как он чуть ли не до смерти избил бывшего любовника Падме прямо у неё на глазах.       Она мотнула головой, прогоняя лишние мысли, что тут же склизкой массой начали кружить в сознании. Подойдя к самому краю огромной платформы, под которой росло чуть обугленное в недавней схватке величественное дерево, Асока переместила опору на перила из хрустального стекла, приятно отдающего прохладой. — Вот бы он был сейчас здесь, — просто сказала она куда-то вниз, опустив взгляд от обжигающего солнца, выглянувшего из-за дымной тучи. — Вряд ли всё стало бы проще, — как-то пространно ответил Рекс, повторяя её позу, — даже с ним картина не сложилась бы целиком. Мы что-то упустили здесь, пока стрелялись с мандалорцами. Но что?..       Асока не ответила, но обдумала и эти мысли. Действительно, если этот таинственный лорд и вправду был заинтересован в Энакине, почему не пытался объявиться, начать действовать?       Ситхи умеют играть скрытно, но слишком часто делают ошибки — и именно поэтому джедаи обгоняли их и выходили победителями из битвы. Но в этот раз…       Мол хотел, чтобы на него обратили внимание. Извращённо и кровожадно, но он добился этого. В каком-то из смыслов.       Асока сжала кулаки, и её ногти тихо скрипнули об стекло.       Мол был прав. Не во всём, конечно, но у него получилось задеть её за самое болезненное, получилось пробудить в ней те сомнения, что давно тревожили её разум. Джедаи и Республика были слабы. Они не смотрели туда, куда следовало бы, и совсем перестали походить на себя прежних. Когда это началось? Со стартом этой войны или намного, намного раньше?       Мол был прав, и Асока хотела принять его предложение, она уже протягивала свою руку, чтобы коснуться его — и в тот момент будто бы весь мир, вся битва за окнами, все бесчисленные смерти прекратились, ожидая её решения так же терпеливо, как сам забрак, умоляюще глядящий ей в глаза.       Асока замешкалась и потянулась Силой через десятки систем до Энакина — на Корусант, где беспокойно билось его сердце, что ответило ей мягким тёплом, немым вопросом и тоской.       Мол был прав, но Асока, пусть и никогда не признавалась в этом вслух, любила Энакина больше, чем джедаев или даже Республику — и не позволила бы ситху вмешивать его в это. Не сейчас. Не так.       Она не взяла его руку.       Она вернётся к Энакину, как обещала, и они поговорят. С Молом или без — но они решат это вместе, потому что так было справедливо, так было правильно, а главное — так она не предавала бы Энакина ни на секунду, решая что-то за его спиной. Это касалось его напрямую, только его. Ни магистра Винду, ни Йоду, что хотел выманить у неё вопрос, ни даже Оби-Вана, не оставившего её перед финальной битвой, и пообещавшего сказать то, чего она сама не могла передать. Только Энакина.       «Скажите Энакину…», — сказала она тогда вслух. «Я верю в него», — продолжила она в Силе.       Совет сказал, что Оби-Ван загнал Гривуса в ловушку на Утапау. А значит… всё близилось к завершению, так?       Ей хотелось бросить все формальности и просто позвонить Энакину, рассказать ему всё, что узнала. Но спешить было опасно, и их могли прослушивать. Надо было уезжать на Корусант и готовиться к долгому разговору.       Закрыв глаза и сосредоточившись на далёком присутствии Энакина, она вновь потянулась к нему — как тогда, в королевском зале. Сквозь многие системы, тысячи и миллионы живых существ, она тянулась — потому что нуждалась хотя бы в таком ответе.       И там, в конце пути… что-то тоже было не так.       Энакин был окружён Тёмной стороной, яростью и предательскими эмоциями злобы. Она пожирала его сильнее, чем тогда, на корабле, кружив вокруг него плотными тучами. Его присутствие дрожало и было нестабильно — но на недолгую секунду он ответил ей, и вдруг Асока почувствовала чужеродную тоску, отхватившую её сердце.       «Ты нужна мне здесь, Асока».       Нет, она не могла больше ждать. Им надо было на Корусант. Сейчас. — Командуй парням собираться, Рекс, — приказным тоном сказала она, — нам нельзя тут задерживаться. — Вас понял, коммандер. Возвращаемся домой.       Она возвращалась не домой, но к человеку, которого считала своим домом. Она оставила за спиной разрушенный Тид, пылающий огнём Мандалор — вся эта битва была лишь инструментом, а цель ждала её на Корусанте.       Прав был Мол или нет, она нуждалась в Энакине. И не могла больше ждать.

***

Надеюсь, ты знаешь, что в наших руках было всё, Когда ты разбила меня и отбросила части,

      Он стоял высоко — недостаточно для того, чтобы заглянуть за горизонт Корусанта, но и этой высоты хватало, чтобы почувствовать себя на вершине этого мира.       Энакин не знал, почему так любил возвышение. Возможно, всему виной было детство на Татуине — песчаная планета не могла похвастаться ни высокими постройками, ни впечатляющими видами. Даже корабли, прилетающие на неё, ощущались по-другому — тягостно, опасно, медленно.       А жизнь в столице кипела. Она рождалась и гасла будто бы каждую секунду. Где-то очень глубоко внизу со своей жизнью прощались гангстеры, а малыши-инородцы делали свой первый вдох в этой жизни, не понимая, что уже обречены на голодную медленную смерть.       Он умел отнимать жизни и никогда не жалел об этом. Пара взмахов мечом, успешный удар прямо в спину — и нет больше ни безумного террориста с протонной бомбой, ни гангстера, ни сепаратистского шпиона.       Энакин не понимал, что это такое — рождение живого существа, гостя в этой далёкой-далёкой галактике. Он не знал, каково это на самом деле: быть мужем, защитником семьи… отцом.       Он так и не узнал, выживет ли ребёнок в этом видении, но и не то, чтобы интересовался настойчиво. Сила давно перестала быть к нему благосклонной — и сейчас это понимание усиливалось.       Если бы ему пришлось выбирать, что бы он выбрал? Кого бы он спас? Что для него важнее?       Нечто мерзкое шептало ему на ухо: вот она, вот это истина — тебе плевать на ребёнка, тебе плевать на неё, на её любовь, на её заботу, на них обоих, тебе важен лишь ты, жаждущий, обладающий, забирающий.       Тьма великодушно предлагала посмотреть глубже, и он поддался ей. Каждая тень, каждый отблеск неоновых огней Корусанта снова растёкся одной единой массой и смотрел на него в ответ. Это чудовище было терпеливо — оно пристально наблюдало и молчало, следило за каждым его действием.       Тьма проникла тенью даже в светлые коридоры Храма джедаев, когда Оби-Ван попросил его следить за Палпатином.       Тьма окружала квартиру Падме, когда он увидел её предательство по отношению к Канцлеру и всему, чего так долго добивался. Чего они добивались.       Тьма нарушила своё молчание, она хохотала над ним, топтала его нутро, гулом отдавая в голове.       Он должен был быть с ней. На Мандалоре. Она была права с самого начала. Она всегда была права.       И пусть объятия Падме дарили спокойствие, пусть советы Канцлера поддерживали в нём веру, он предпочёл бы убежать от всего этого. Огонь в груди разгорался все сильнее, а тени всё продолжали наблюдать — днями и ночами, в яркую луну и жаркое солнце.       Правда была в том, что он любил их обеих, он хотел их обеих, и он не желал отпускать ни одну из них.       Падме грозила смерть, а Асока была в битве всякий раз, когда он брал в руки датапад. И вместо того, чтобы помочь хоть одной из них, он был скован цепями приказов Совета, который повторял: жди. Наблюдай. Вспомни, чему тебя учили.       Как можно вытерпеть столько боли?       «Отпустить ты должен всё то, что так потерять боишься».       Как, во имя Великой Силы, он мог их отпустить?

***

И я хочу ранить тебя так же сильно, как ты ранила меня, Я хочу, чтобы ты проиграла, как проигрываю я сам,

      Падме расчёсывала волосы перед сном — ритуал простой и такой знакомый с детства, когда мама чесала её локоны, прядь за прядью, пока каштановые волосы наследницы семейного имени не станут мягкими и невесомыми на ощупь.       Ещё успокаивал этот процесс, это ощущение детства и дома даже на порядком надоевшем ей Корусанте.       Она хотела бы улететь, вернуться домой, на Набу. Родить ребёнка в окружении шумной родни, держать Энакина за руку и радоваться этому дару для их семьи, будто она не разваливалась с каждой минутой, проведённой в столице.       Падме хотела улететь, но сенатор Амидала нужна была жителям галактики здесь. Она нужна была их комитету, и она должна была озвучить две тысячи голосов против Палпатина — и она сделает это, потому что так было правильно, и потому что именно этому учил её отец.       Её семья была благословлена быть счастливой. И поэтому их долг заключался в идее очень простой — помочь испытать счастье другим.       Солнце тянулась к горизонту, когда госпожа Амидала отложила расчёску из альдераанского хрусталя на столешницу у кровати. Накинув на плечи халат, она вышла на балкон. Чем ближе становился месяц, когда она должна была родить сына, тем сильнее ей хотелось на волю, подальше от собственного кабинета и спальни.       Её взор коснулся башен Ордена, таких миниатюрных вдалеке. Картина была мирной и нагоняла сон, но что-то беспокоило её этим вечером.       Энакин не придёт — сам сказал, что в Храме его ждут срочные дела, а Падме и не настаивала, понимая, что после тех кошмаров, тех мыслей, что он озвучил, им стоило побыть порознь, чтобы ещё сильнее не разругаться. — Шаг за шагом, мы приспособимся, — прошептала она Корусанту.       Ветерок приятно касался кожи, подкидывая локоны в воздух ровно настолько, чтобы освежить шею за ними, но не дать волосам запутаться вновь.       Эта планета нуждалась и любила её, даже если чувства были безответны. Этой планете нужен был голос, готовый говорить от имени миллионов, желающих окончить войну, и она намеревалась им стать.       Оби-Ван загнал в ловушку Гривуса, а значит, сепаратистов ждала капитуляция, ведь мастер-джедай был обречён на успех. Другой вопрос был в том, остановится ли война со стороны Республики в этот момент, или вновь потонет в гуле коррумпированной толпы, жаждущей крови. Но она и Бейл были готовы противостоять большинству, вызывая к их благоразумию.       От мыслей её отвлекает неожиданное движение в животе — ребёнок вновь начал пинаться. — Что случилось, Люк?       Ей нравилось произносить имя, придуманное Асокой, вслух. Оно было нежным и ярким — такими именами обычно обладали наследные принцы, которых ей доводилось принимать на балах во времена бытия Королевой Набу. Это имя как ни одно другое подходило её первенцу, наследнику семьи Наберри.       Странно, но Энакин так и не спросил, как она хотела бы назвать малыша…       Прикоснувшись к животу, она почувствовала лёгкие движения сына, а затем что-то очень тёплое растеклось по её телу, согревая от вечерней прохлады и, казалось бы, защищая от всех угроз этих миров.       Этот ребёнок будет особенным. — Трипио, есть ли новости об Асоке? Мне кажется, малыш как раз спрашивает о ней.       Золотистый дроид, укладывающий свежие цветы в спальне Падме, тут же откликнулся на зов, нелепо вышагивая к хозяйке. — О, госпожа Падме, вот вы и спросили об этом в пятый раз за день, а то мои алгоритмы уже начали беспокоиться, что выстроенная тенденция не оправдала себя, — механический голос пытается шутить и у него это неплохо получается, ведь хозяйка улыбается с его замечания, — я попытался связаться с госпожой Тано, но, увы, безрезультатно. — Снова сброс вызова военным сигналом, да? — разочарованно спрашивает Падме. Ей это не нравилось — битва за Мандалор продолжалась уже более трёх дней. Асока была там совсем одна, и ей необходима была передышка. — О, нет, простите, госпожа, на этот раз новости могут вас обрадовать. Вызов был сброшен прыжком «Венатора» госпожи Тано в гиперпространство — ожидаю, это означает факт успешности её миссии.       Падме и вправду обрадовалась. Асока летела домой, а значит, что скоро всё придёт в норму. У маленького Люка появится защитница, а саму тогруту ждёт только любовь, тепло и та забота, которой славился дом Наберри — ведь на этот раз Падме не останется безучастной. И в этот раз… Энакин будет спокоен.       Она мало что могла сделать с его ночными кошмарами — но, возможно, Асока могла. Такими они были всегда, все прошедшие четыре года: дополняющими друг друга и неразлучными. Учитель и ученик.       Выходя с балкона, она вдруг почувствовала себя… странно. Ребёнок внутри толкнулся настойчиво, вызывая ощущение странное, отрывающее её от реальности. Падме решила прислушаться к чутью и обернулась к улице — там, на горизонте, в ярко-красных закатных лучах, стоял, как всегда, Храм джедаев. Но что-то в нём было не так, отпугивало… и предупреждало?       Покачав головой и смахнув наваждение, Амидала направилась готовиться ко сну.

***

И я хочу, чтобы ты проиграла, как проигрываю я, Играя в «То, что могло бы быть».

      Всматриваясь в тени, Энакин видел сразу два лица.       Одно выражало спокойствие и смирение. Это была его жена, это была Падме, которую он полюбил, сам того не понимая, ещё в детстве — с того самого момента, как она появилась в лавке Уотто, разглядывающая поломанных дроидов и его самого, как некую диковинку. Он подарил ей своё признание — резной амулет, что Падме всегда держала рядом, на протяжении этих долгих лет разлуки, до самой тайной свадьбы на Набу.       Семь недель и редкие встречи вдали от любопытных глаз — это всё, что у них было. Это всё, что посчитала нужным даровать им Сила в этой войне.       Она была матерью его ребёнка, она была тем, кто оберегает. Она пыталась уберечь даже его — не понимая, не признавая и отрицая, ситх возьми, что оберегать надо её.       Она была тем, кто всегда должен быть рядом. Как вещь предрешенная, как закономерность, и он не мог представить, что может быть как-то иначе.       …до тех пор, как их семь недель закончились, а грядущая война стала очевидной.       Второе лицо в тенях — это благородство в сочетании с безрассудством. Это решительность. Это облик джедая, которым он сам не смог стать.       Это была Асока, его падаван, его любовница, которую он полюбил осознанно, позволив себе открыться ей, самостоятельно впустив её в свою голову, где нахальная девочка устроилась по-хозяйски, сместив всё то, что раньше казалось таким важным. Он упустил момент, когда чувства в его душе всё меньше напоминали обеспокоенность и всё больше походили на любовь. Это было… логично.       Четыре года — это изматывающий срок для войны, но именно столько времени потребовалось Галактике, чтобы позволить джедаям загнать ситхов в угол. Но среди дел военных они нашли друг друга, и Сила оказалась к ним благосклонна. На определённое время.       Она была… его, и она была тем, кто защищает. Нравилось ему или нет, но она всегда будет защищать его, друзей и даже тех, кто вполне заслуживает смерти.       Она обязана быть рядом с ним, потому что Узы Силы, скреплённые единожды, не способны разорваться никогда, покуда они живы.       Она вернулась не просто так.       «Зачем выбирать что-то одно, мой дорогой мальчик? Следуй за мной, и мы убережём и твою жену, и ученицу от злостных планов джедаев. В нашем новом мире все будут смотреть на тебя с обожанием, и ни один не отважится отнять у тебя то, что твоё по праву. У тебя будет сила спасти всё, что тебе так дорого».       В окнах Энакин видел закат, оранжево-багряным светом наполняющий помещения. Он был красив, но Скайуокер знал, что он не предвещает ничего хорошего.       Никогда не приносил.       «Но учти, — добродушно улыбнулся Палпатин в его голове, — если я умру, все эти знания исчезнут со мной. Но я верю твоему решению, мой мальчик, я знаю, что ты всегда выбираешь верную сторону».       Тени становились всё больше, всё ярче, всё очевиднее. Под креслами, у рамок окон, прямо под его ногами. Даже в его голове. Чем ярче был свет закатного солнца, тем чернее становилась тень. И она утаскивала его за собой.       «Ты не спасёшь их. Ты не спасёшь их. ТЫ НЕ СПАСЁШЬ ИХ. ТЫНЕСПАСЁШЬ —».       Энакин Скайуокер возвышался над закатным Корусантом, повязанный Кодексом, обреченный наблюдать за тем, как издевается, как приговаривает к гибели Орден джедаев тех, кого он любил всем сердцем.       Слёзы покатились по его лицу.       Он больше не чувствовал ни Великую Силу, ни эха других живых существ этой планеты. Он проигрывал эту битву.       Энакин Скайуокер стоял в зале Совета джедаев — в самой высокой из башен Храма — и смотрел на закат. На последний закат в его жизни.

Он проиграл битву задолго до того, как она началась.