Lifehack: Help, Tips and Guidance how to improve all aspects of your life

Огромный надувной матрас похож на плот. На охрененно крутой плот кислотно-зеленого цвета с двумя ярко-розовыми полосками. О таком Баки мечтал с самого детства, когда вырос из плавательного круга и смог барахтаться в прохладном океане наравне со взрослыми. Отчего-то двигать руками и ногами теперь, когда умеешь, представлялось совершенно лишним – это пройденный этап. К тому же рыженькая Энни из соседнего дома все уши ему прожужжала о том, как это круто качаться на волнах, лежа вдвоем поперек этого треклятого матраса, позволяя золотому загару липнуть к спине. И Джеймс мечтал отчаянно и тайно, веря, что уж в этом году Санта точно его осчастливит, а летом… Летом Энни перестала с ним дружить, отец стал чаще ездить в командировки, и к океану они больше не выбирались. Но матрас, волшебный матрас, на котором свободно поместились бы и трое, зеленый с двумя розовыми полосками взялся будто из ниоткуда, покачивался на волнах, а Баки – на нем. - Это и правда круто! – говорят откуда-то слева. - А то! Сказал же, тебе понравится! – Джеймс всем телом поворачивается к соседу, а матрасу хоть бы что – знай себе плывет в бескрайнем океане, не теряя баланса. - И куда мы направляемся на этот ненадежном плавсредстве? – блондин, лежащий рядом, явно не уверен в волшебных свойствах таких матрасов. - Без понятия. У меня же нет компаса, - Джеймс расслабленно пожимает одним плечом и звонко чмокает соседское. - Ты плохо подготовился. - А тебе обязательно нужно все контролировать? Это мой сон, а значит капитан тут я. - Не оспариваю. – розовые губы довольно и сыто улыбаются. Их хочется целовать и вылизывать, пока они не поддадутся под напором языка и не раскроются, впуская в мягкое и влажное нутро. – Но только что, если мы заплывем так далеко, что не сможем вернуться? - Может я не хочу возвращаться? Считай, что это мой коварный план по похищению бывшего капитана нынешним! – Джеймс тоже улыбается, становясь похожим на двенадцатилетнего себя. Он помнит, что тот год был последним счастливым, когда можно было радоваться без оглядки, чудить бесстрашно, как могут только дети. В тринадцать все стало куда сложнее: гормоны, плохая компания, вечно ссаженные коленки и костяшки на руках, девчонки, которые вдруг оказались одновременно непонятными и опасно-желанными. - А разве у капитана могут быть веснушки на носу? – сосед тоже поворачивается к нему лицом. У него голубые как небо глаза и пшеничные волосы, в которые так и тянет запустить жадную пятерню. – Это ведь несерьезно, Бак. - Это просто видимость, Стиви. На самом деле я дофига серьезен и веснушки тут совершенно не при чем. - Что ж, – блондин переворачивается на живот, подставляя бледную пока еще спину и откровенно белую задницу жаркому солнцу. – Тогда вперед, мой капитан. Я с тобой до конца! - Даже если мы плывем в сторону Северного Ледовитого? И ты рискуешь превратиться в капитана Сосульку? – дразнится Джеймс и показывает спине язык. - Я тебе доверяю, Баки. Я доверил бы тебе собственную жизнь. Джеймс хочет парировать это смелое заявление, но резкий шум отвлекает, и его выбрасывает из сна прямиком в стылую грязь временного убежища. Он мотает головой, приходя в себя, отгоняя наваждение, и кидает быстрый взгляд на часы: без четверти одиннадцать. Он отключился не больше чем на пятнадцать минут и не успел пропустить ничего важного. Винтовка все еще при нем в непромокаемом чехле, до места эвакуации остался короткий бросок в три километра, а там вертолет, база, душ, горячий кофе и сигарета. Его последняя миссия, а дальше – окончание контракта, конец «Зимнему солдату» - позывному, вырезанному, кажется, на подкорке. Он ждет этого со страхом и волнением, будто впервые в жизни будет смотреть на мир шире, чем того позволяет опостылевший прицел. В последнее время Стив снится ему часто, гораздо чаще, чем мама и Бекка, о которых он думает, не переставая. Потому что по телефону мама сама не своя, и Баки теряется в догадках относительно причины, закономерно сгущая краски. Потому что Ребекка беременна и собирается замуж за какого-то хмыря. Но Стив все равно просачивается, прорывается хотя бы в сны, отмечая их своим присутствием. Иногда это просто ощущение его близости, призрачное, невесомое, от которого чешется между лопаток. Иногда это секс, настоящий, а не как в той палатке. И настолько реальный, что трусы Баки каждый раз оказываются мокрыми. Иногда, как сегодня, он просто рядом, и они болтают о всякой чепухе, как самые лучшие друзья на свете. Случайная встреча, случайная миссия, за которую он взялся по просьбе Фьюри, случайно перехваченный в самолете взгляд голубых глаз, обрамленных длиннющими ресницами. И то безумство, дикая волна, захлестнувшая их обоих в палатке. Ни с кем еще Джеймс не переживал чувств и вполовину настолько сильных. В один миг Роджерс умудрился стать ему другом, братом, любовником, махом влезть под кожу так глубоко, что Баки испугался, сдрейфил, зассал. Той ночью, когда Стив уснул, измотанный ранением, убаюканный мерным шорохом песка, Баки так и не сомкнул глаз. Отчаянно хотелось курить, но выходить в самое сердце бури было полным безумством. Тогда Джеймс отполз подальше, устроившись спиной к каменной кладке. Та, разогретая за день палящим солнцем, отдавала ровное приятное телу тепло. Он смотрел на спящего капитана, свободно раскинувшегося поверх спальника, и кончики пальцев покалывало – так хотелось его коснуться. Словно Стив был огромным магнитом, а сам Баки – маслянистой ферромагнитной жидкостью, всем своим нутром тянувшейся к его невидимому, но такому мощному полю. Роджерса хотелось трогать, мять, гладить, целовать и кусать, присвоить себе и не отпускать, вылизать всего, начиная с кончиков пальцев на ногах и заканчивая отросшими русыми прядями. Джеймс сглотнул, проталкивая по гортани комок густой слюны, вытащил измятую сигарету и бездумно запихнул в рот. Он мусолил ее, перекатывая по губам, пока не измочалил вконец и досадливо выплюнул в песок. Время текло до ужаса медленно, Баки потянулся за фляжкой с водой и внезапно обнаружил себя на коленях рядом со Стивом. Он слушал мерное глубокое дыхание, следил взглядом, как легонько подрагивают пушистые ресницы, трепещут ноздри идеально прямого носа, как приоткрываются нежные губы в момент полного расслабления мышц. Мир вокруг будто замер, Джеймс потерялся не меньше, чем на полчаса, а очнулся, когда закрепленный между камней фонарик мигнул и погас. От неожиданного погружения в темноту, Барнс шарахнулся в сторону и едва не снес с таким трудом закрепленный край тента. Господи, да что за фигня с ним творится? Нащупав в кармане зажигалку, Баки с щелчком извлек высокое пламя и отполз обратно к стене. Он не двигался с места, пока не рассвело. Сидел словно статуя, напряженный до предела, потому что не мог себе доверять. Не рядом с капитаном. Солнечный свет немного отрезвил. Встряхнувшись, сержант вылез из палатки и огляделся. Пустыня вокруг них никуда не делась, лишь наползла на брезентовые края, погребла под песком прижимавшие их крупные камни. За пределами тесного пространства палатки дышать стало легче. Джеймс, наконец, затянулся, пуская горький крепкий дым прямиком в легкие. Роджерса он разбудил часа через полтора, когда нарезал с десяток кругов по местности, все увеличивая радиус, словно проверяя, насколько хватит его «поводка». Доставало будь здоров, тянуло обратно, убедиться, что жив, что дышит, что не лежит на раненой руке. А потом Баки улыбался и шутил, ухватывал жадные собственнические поцелуи, паковал рюкзаки, до рези в глазах высматривал вертушку в синем небе. Уже в полете, надежно зафиксировав Стива ремнями безопасности даже несмотря на его громогласные протесты, он сел напротив, бодро показал ему средний палец и отключился, соскользнул в мертвый сон, словно в голове вдруг разом выключили свет и звук. На базе упрямца Роджерса в лазарет пришлось тащить чуть ли не силой, а потом с удвоенной оттаскивать себя самого от тяжелых, выкрашенных в белый дверей. Он не дождался, трусливо выклянчил у Фьюри новое задание и улетел с первым же транспортом. Оказалось, что расстояние все-таки имеет значение. «Поводок» натянулся до предела и, поврежденный силой тяги, ослаб, перестал рвать шею до крови. Два года в горячих точках. Два года смертоубийственных миссий: одиночных и в сопровождении. А потом вдруг, когда показалось, что все забыто, пришли сны, и Джеймс осознал – пора! – грохнул на стол полковника прошение об отставке, отговорившись семейными обстоятельствами. И, собственно, не погрешил против истины. Но Фьюри не был бы самим собой, если бы не настоял на последней прогулке. Что в ней было такого особенного Баки так и не понял: стандартное устранение цели, ночевка в походных условиях, эвакуация на следующие сутки. Барнс тщательно разогревает затекшие в ледяной грязи мышцы, закидывает винтовку в чехле за спину и бежит в хорошем темпе, стараясь не отсвечивать. В полете на него вдруг накатывает. Не паника, нет, скорее предвкушение, от которого кружится голова: в последний раз он в боевом вертолете, в последний раз в маскировочном костюме и берцах, отстрелян последний патрон, а впереди последний рапорт, последняя ночевка на узкой армейской койке. Рука, покоящаяся на колене, мелко подрагивает. Джеймс с силой сжимает-разжимает кулак, но это слабо помогает, и кажется, что с каждым поворотом вертолетного винта, внутри него раскручивается и вибрирует тугая пружина. Ему хочется высунуться наружу, чтобы воздушный поток раздувал щеки, и заорать, захлебываясь и срывая голос. Но серьезные снайперы, эвакуируемые с территории боевых действий, просто не могут себе этого позволить. «Посадка через 20 минут» - шипит в наушниках. «Принято!» - отвечает Баки в последний раз и откидывается на спинку жесткого сиденья. Вещей у него оказывается совсем немного: даже спортивной сумки не набралось. Несколько памятных фоток, замызганные кроссовки, джинсы и пара футболок. Он облачается в серое уютное худи, накидывает на голову капюшон, потому что с самого утра с неба сыплет противный мелкий дождь, не стоящий зонта, и выходит за территорию базы. Желтое такси уже ждет-не дождется - под водительской дверью три окурка. - Эй, брат, чего так долго? – молоденький индус разговаривает со смешным акцентом, проглатывая половину букв, а остальные коверкая до неузнаваемости. Джеймс машинально оценивает уровень опасности и тут же осекается: какая, к дьяволу, опасность? - Ну прости, брат! – непринужденно откликается в тон собеседнику. – Накину сверху двадцатку, если довезешь с ветерком. - Да я… Глазом моргнуть не успеешь! - Как в Форсаже, ага? – подначивает, не в силах сдержаться, Баки. - Ага! – вдохновленный перспективой стать новым Стэтхэмом, водитель с энтузиазмом поворачивает ключ в замке зажигания. Мотор ревет, и сетчатый забор с ярко-красным шлагбаумом и будкой часовых скоро исчезают из вида. Слева и справа пейзажи однообразно скучны: поля, редкие деревья, мелькают и тут же уносятся вдаль пара заправочных станций, но это пока. В черте города Джеймс, не скрывая любопытства, прижимается носом к стеклу, узнавая и не узнавая улицы, дома, людей. Все вокруг выглядит таким… мирным что ли? Беззаботным? Беззащитным? Засыпанные вездесущим песком улицы крохотных иракских городков-деревенек никогда ему такими не казались. Может, дело в точке зрения? Глядя сквозь оптический прицел трудно не видеть в каждом втором боевика, подрывника-смертника, жестокого убийцу, цель. Такси тем временем сворачивает с оживленной улицы, словно скрываясь в тихом жилом квартале. Здесь Джеймс смог бы пройти с закрытыми глазами: слева небольшой супермаркет, где продавалось все от продуктов до батареек, пестрящая красочными объявлениями дверь турагенства, крохотная на 4 столика кофейня с темным проулком за углом, где Баки выкурил свою первую украденную из отцовской пачки сигарету, отдельно стоящее строгое здание банковского офиса, зеленый скверик, обнесенный забором. Он помнит, что за следующим поворотом дорога превратится в двухполосную, обрамленную раскидистыми вязами, с одинаковыми белыми столбиками почтовых ящиков, отбивающими четкий ритм. Баки шепотом отсчитывает три дома, три столбика с поднятыми красными флажками, три отсыпанных гравием подъездных дорожки. У четвертого такси останавливается, отчаянно скрипя тормозами, но Джеймс не спешит выходить. Он нарочито медленно шуршит купюрами, зачем-то расстегивает и снова застегивает сумку, пока индус не начинает терять терпение. - Слушай, брат, я ж не могу тут весь день с тобой торчать. - Да, извини, брат. – Баки хлопает дверью и оказывается один на один с собственным домом, откуда спустя мгновение выкатывается кругленькая Бекка. Она плачет и смеется, виснет на его шее, неловко прижимаясь большим животом. Она пахнет лимонным пирогом и мамиными духами. Встреча с хмырем, обрюхатившим его маленькую сестренку, происходит этим же вечером. За ужином, на котором присутствуют все и этот самый хмырь в том числе. Семья, хотя уж его-то Баки причислять к членам семьи не торопится, собирается в гостиной за большим столом. Мать суетится, подкладывает Джеймсу лучшие кусочки индейки, запеченной с хрустящей корочкой и политой клюквенным соусом, словно сегодня чертов день благодарения. Отец щеголяет свежим загаром и, как обычно, то и дело отвлекается на пиликанье телефона. Бекка, несмотря на ее новые габариты, к которым Баки еще не привык и боится ненароком задеть, толкнуть, тоже крутится вокруг него, расспрашивает, делится со своей тарелки луковой зажаркой, которую они оба обожают с детства. Через полчаса в Джеймса уже ничего не лезет, а язык едва ворочается во рту после армейских баек, которые сами собой сыплются из него, как из дырявого ведра. - Ну, ма-а-ам, - тянет он, когда обнаруживает у себя на тарелке еще порцию овощей. – Я правда не могу больше! Ты же не хочешь, чтобы я лопнул в первый же свой день на гражданке? - Хорошо-хорошо, милый, – щебечет она. – Но ты же будешь есть торт? Я испекла твой любимый! - Ох, Марта, оставь ребенка в покое! – басит отец и встает из-за стола. – Я пойду перекурю. Баки выскальзывает следом за ним во двор, словно в том, что он и сам теперь курит, есть что-то стыдное. В конце концов, ему уже давно не четырнадцать. Вдвоем они располагаются в плетеных креслах, синхронно выдыхая в воздух ароматный дым. У отца крепкие сигариллы, отдающие вишней. У Джеймса растрепанная пачка Мальборо. - Что планируешь делать дальше, сын? - Не решил пока, - Баки отвечает честно. – Отдохну недельку, а потом начну искать работу. Я откладывал армейские деньги на счет, так что на первое время мне хватит. - Ты… - отец замолкает, тщательно стряхивает хлопья пепла в массивную стеклянную пепельницу. – Ты как сам-то? Вижу, держишься бодрячком, но что на деле? - Все хорошо, пап, правда! Они долго молчат, каждый о своем. Джеймс успевает выкурить еще одну, пока отец не поднимается на ноги. - Пойдем в дом, сын, а то Марта, кажется, собирается выслать за нами гонца. Баки оборачивается – Бекка уже стоит с той стороны раздвижной стеклянной двери, собираясь постучать, привлекая их внимание. Он машет ей, наслаждаясь мягкой улыбкой, расцветающей на лице. Малявка, крошка, не выговаривавшая его имя, липучка, следовавшая за ним, старшим братом, по пятам, кажется сейчас такой взрослой. Она сама носит под сердцем ребенка и скоро станет мамой, подарит ему племянника или племянницу, которого по первости будет страшно брать на руки, а вдруг уронишь! Хмырь по имени Скотт, оказавшийся сыном партнера отца по гольфу и вообще вполне себе приличным парнем, подходит сзади (Баки, привыкший в каждом видеть опасность, едва не дергается с места, чтобы защитить, уберечь), приобнимает ее за талию бережно и нежно, и уводит на диван. Джеймс видит, как светятся его глаза, как ласково Скотт кладет свою широкую ладонь ей на живот, как переплетаются их пальцы, и ему вдруг становится неловко, словно он подсмотрел что-то личное, интимное, на что не имел права. Почему-то именно сейчас ему вспоминается Стив. Как же мало им досталось. Мало до боли, до горького жжения в груди, до сосущей пустоты под ребрами. И одновременно так много, что Баки не смог унести, не справился, струсил, сбежал. - Пап, ты иди, а я сейчас… Отец понимающе кивает и проходит в дом, словно отсекая от них Джеймса, оставляя его наедине с собой. Баки запускает пальцы в стянутые резинкой волосы и поднимает взгляд в небо. Звезды едва видны на засвеченном огнями большого города черном полотне. В пустыне было совсем не так. Там, если лечь на песок, казалось, что кроме тебя и сияющих звезд нет ничего и никого. - Джейми, солнышко! – это уже мама. – Идем, я сделала всем чай. Бекке и Скотту скоро уезжать, ей не стоит засиживаться допоздна. - Они что, живут вместе? – Джеймс понимает, что сморозил глупость, едва та соскочила с языка. Конечно, они живут вместе, сейчас ведь не средневековье! – Иду, мам, иду! Чай, торт, «еще кусочек, милый, я ведь так старалась», скомканное прощание с сестрой, когда Баки скупо клюет ее в щеку, а Бекка снова прижимается, треплет по гудящей голове, крепкое рукопожатие со Скоттом, душ, и Джеймс вновь один. В своей старой комнате, где по стенам развешаны плакаты древних рок-звезд и ушедших на покой спортсменов. На узкой кровати пусть и с вполне сносным матрасом. Сейчас бы закурить, но спускаться вниз через весь дом по скрипучей лестнице означает разбудить родителей. Баки по старинке открывает окно и выбирается на крышу. Мягкая черепица еще теплая, ощущается приятно шершаво и упруго. Тактильные ощущения пробуждают память. Подростком он часто сидел здесь, не боясь соскользнуть. Детям вообще свойственно бесстрашие. Свой же взрослый страх Джеймс потерял на службе. Может, в этом и крылся секрет его успеха? Может это и увидел в нем Фьюри? Увидел, что нет пределов и границ: в одиночку против чужого лучшего снайпера – запросто! Сутки без движения в засаде – легко! Высота, глубина, вода, камни, сосущая болотная грязь, кровь и кишки – это было… Никак, словно Джеймс уходил в сторону, уступая место кому-то другому: безжалостному, ловкому, сильному, меткому и равнодушному Солдату. Но Стив, с ним все оказалось по-другому. Там в палатке посреди пустыни у окровавленного плеча капитана в сторону отошел уже Солдат. И Баки, сам Баки остался один на один с чужой раной, ощущавшейся как своей, с чужими поцелуями, с чужими чувствами, пробудившими в нем что-то доселе неиспытанное, незнакомое, но такое желанное.