Lifehack: Help, Tips and Guidance how to improve all aspects of your life

Из неглубокого сна Брока вырывает бессвязное бормотание Стива. С трепыхающимся сердцем он резко выпрямляется в кресле, и спину тут же пронзает боль. Роджерс на диване мечется, весь покрытый испариной. Измятая простыня бесформенным комком белеет на полу. - Тише, детка, тише! – Рамлоу склоняется над ним и трогает пылающий лоб. – Эк тебя приложило, солдатик. Ну ничего, ничего, все пройдет! Ворча себе под нос, будто древний старик, Брок тащится в ванную и набирает воды. Вернувшись, он бережно обтирает разгоряченное лихорадкой тело и укладывает на лоб спиртовой компресс. - Давай, принцесса, надо попить! – придерживая голову Стива, мужчина кладет ему в рот чистую мокрую ткань, чтобы тот не захлебнулся. Губами Роджерс обхватывает ее и делает несколько рефлекторных сосательных движений. – Вот и умница! А теперь доктор Рамлоу сделает тебе укольчик, и станет полегче. Брок вкалывает очередную ампулу и укрывает Стива чистой простыней. Он считает пульс и слушает дыхание, которые по мере действия лекарства постепенно приходят в норму. Часы на каминной полке тихо тренькают, обозначая завершение очередного часа. Брок лениво следит за трепещущей секундной стрелкой, ловко перескакивающей от деления к делению. Четыре утра. За окном сереют туманные сумерки, дом словно обложен снаружи мягкой ватой, едва пропускающей свет и звуки. Внутри же часы тикают оглушительно громко, Джеки в своем углу сопит без зазрения совести, а его левая задняя лапа смешно подрагивает, словно он пытается куда-то бежать. Роджерс дышит ровно и глубоко, пунцовый температурный румянец сполз с щек, и они, покрытые колкой щетиной, кажутся Броку неприлично бледными. Все хорошо, хорошо, блядь! Рамлоу едва заметно морщится, с силой трет изукрашенный ожогами лоб, проводит ладонью по лицу, будто стирая что-то, и вновь становится самим собой: ядовитым, злым и уверенным. А то, ишь, расклеился, словно какая-то истеричная девица! На кухне он ставит чайник, предусмотрительно снимая свисток, чтобы не потревожить больного, приоткрывает дверь и, наконец, закуривает. Сигарета чуть дрожит, накрепко зажатая между пальцев, и алый огонек на ее кончике выплясывает джигу. Не к месту вспоминается недавний сон, Джек с пустыми белыми глазами, хрипло зовущий командира, а следом Джек, бегущий рядом в полном обмундировании и вдруг спотыкающийся, падающий, удивленный и… мертвый. - Дер-рьмо! – цедит мужчина, отправляя тлеющий окурок в полет. Чайник на плите уже исходит паром. Брок выключает газ, аккуратно ставит на стол чашку и заливает пакетик крутым кипятком. По кухне разливается терпкий аромат бергамота и мяты, и срать Брок хотел, что это заслуга синтетических добавок. - Кончай дурить! – вполголоса уговаривает он сам себя, усаживаясь на не посмевший даже скрипнуть стул. – К обеду принцесса прочухается, жрать захочет, так что с тебя горячий суп и забота, а не гребаные страдания по прошлому. Не сдохнет он, мы ж не на войне! Это слабо, но помогает. А еще помогает рутина: разморозить курицу, настрогать овощей, снять пену с наваристого бульона, закинуть несколько горошин перца и лавровый лист, помешать и накрыть крышкой, чтобы настоялся. Стива Брок проверяет, а тот спит себе, хуй знает как умудрившись свернуться калачиком на узком диване. Джеки тоже на вахте и, сделав свои дела на улице, усаживается рядом, тянет носом запах пота и болезни, недовольно фыркает и длинно лижет оголившееся плечо. Брок бы тоже лизнул, рассчитывая на продолжение, но Стив спит. Часы тонко звякают в семь, потом в восемь. А в девять принимается трезвонить телефон. Забывшийся тревожным сном Брок подскакивает, хватает трубку с журнального столика и хрипит «Слушаю, Рамлоу». Док ожидаемо радует новостями: всего лишь стресс, переутомление и простой незнамо где подхваченный вирус. - Ну вот, а ты боялся! – шепчет Брок то ли себе, то ли спящей красавице-Роджерсу, которой пора снова сделать укол и сменить простыни. Стив безучастен, словно манекен, позволяет ворочать себя с боку на бок, а, оказавшись на спине, только смешно хмурится, отчего между бровей залегает глубокая морщинка. - Детка, не надо так! – Рамлоу старательно разглаживает ее подушечкой большого пальца, расслабляя мышцы. – Тебе это совсем не идет. Он снова поит его, аккуратно помещая влажную ткань между пересохших губ, и радуется как ребенок, когда Роджерс старательно сглатывает. Завтрак - омлет на скорую руку - Брок съедает здесь же, в кресле, будто надеясь разбудить Стива соблазнительным запахом поджаренных яиц, но план ожидаемо идет по пизде, и Рамлоу задается вопросом: где и когда он успел так насолить мирозданию, что за прошедшие сутки на него свалился недоумок Лэнг со своими закидонами, гребаный воскресший из небытия Баки и ЭТО? Шум чужого двигателя он не слышит, зато Джеки вдруг подрывается с места, и, рыча, принимается скрести входную дверь. - Что там еще, Джеки-бой? – отставив тарелку на журнальный столик, Брок поднимается на ноги. Спина предсказуемо чувствуется. Нет, не так. ЧУВСТВУЕТСЯ. Поясницу просекает резкая боль, отчего у мужчины слезы выступают на глазах. Да уж, принцесса, конечно, не пушинка, и ворочать, согнувшись в три погибели, тяжеленного мужика под 90 килограммов не могло пройти бесследно. Пес беснуется у порога, но хоть не тявкает, и на том спасибо. - Уймись, блядь, и свали от двери, дай открыть! – рявкает Рамлоу. От такого тона у него на службе рядовые ссаться в штаны начинали, а Джеки все ни по чем, и Брок слегка поддает по жирной ляжке, отпихивая собаку с дороги. Он распахивает дверь, а дальше все как в гребаной дешевой мелодраме: солнце бьет в глаза, и в его золотых лучах сквозь легкую дымку еще не успевшего рассеяться тумана по тропинке от калитки к дому идет ОН. Джеймс, мать его, Бьюкенен Барнс. - Ебаный в рот! – Стив точно заставил бы его вымыть рот с мылом. Но Стив спит, блядь, как будто все это его совершенно не касается. Как будто это не по его душу заявился на территорию к Броку «старый армейский приятель». Забрать, присвоить себе его нежданное счастье. Мог бы, Рамлоу зарычал не хуже Джеки. Гавкнул бы как следует, впиваясь крепкими клыками в незащищенную амуницией икру, разрывая джинсы, добираясь до нежной кожи. А вместо этого он орет «Фу!», а потом «Ко мне!», и пес послушно разворачивается на полпути. Барнс приближается, как олицетворение необратимости. Брок привычно ощупывает взглядом плотную фигуру, машинально отмечая все места, где тот может прятать оружие, хотя зачем бы ему могло оно понадобиться в их тихой глухомани. - Простите за беспокойство! – голос пришельца звучит чуть хрипло, но твердо. – Калитка была не заперта. - Охуеть, какой повод войти без спроса! – бурчит Рамлоу себе под нос и неосознанно скрещивает руки на груди в защитном жесте. - Я… - начинает Баки и тут же осекается. – Ты? - Я, ты, он, она, вместе дружная семья! – Брок не считает нужным сдерживаться. – Какого хера здесь забыл? Я вроде в гости не приглашал. - Не приглашал, - соглашается Барнс. – А я и не к тебе. Не знаешь, сосед твой уехал куда? Он стоит у самых ступеней, не поднимаясь на крыльцо, руки в карманах, но поза не кажется расслабленной. Сейчас сержант напоминает туго скрученную пружину, коснуться которой можно, но осторожно. - Знаю! – просто отвечает Рамлоу, потому что понятия не имеет, что он хочет получить: взрыв или холостой выстрел. Но гребаный Баки приманку заглатывать отказывается, молчит, ждет продолжения. - Да, блядь, ебись оно все конем! – Брок разворачивается и уходит в дом, потому что ломать комедию вдруг становится неинтересно. Помахивая обрубком хвоста, Джеки следует за ним, всем своим видом выражая презрение к гостю. Дверь Рамлоу не закрывает, предлагая Барнсу самому выбирать: войти или свалить отсюда куда подальше. В гостиной без перемен, только простыня опять на полу. Стив лежит на спине навытяжку, неловко подвернув под себя левую руку, и Брок, бережно повернув его на бок, высвобождает ее и укладывает на живот. Ему насрать, что сержант, застыв соляным столбом в дверном проеме, видит это и делает соответствующие выводы. Главное, что Роджерс не температурит, его кожа прохладная на ощупь, а дыхание ровное и глубокое. - Так-то лучше, детка, - шепчет мужчина и снова укрывает его. – Ну, - он выпрямляется и поворачивается к Барнсу, - Поговорим что ли, пока наша спящая красавица не соизволила проснуться? Баки коротко кивает. Язык у него к нёбу прирос что ли? - Идем на кухню! – командует Рамлоу и, поравнявшись с гостем, замирает на миг, цепляя взглядом серую сталь чужих глаз, но тут же отпускает, позволяя следовать за собой. Кастрюля супа стынет на плите, в раковине чернеет не вымытая сковорода, снятый с чайника свисток сверкает хромом в солнечных лучах. Вроде все, как и час назад, но что-то неуловимо изменилось. Брок нутром чует, что все вокруг него пришло в движение, и от этого хочется волком завыть, вцепиться зубами и когтями в ткань бытия, чтобы не смела расползаться во все стороны. Непреодолимо тянет курить, а еще лучше от души ебануть этого сержантика тяжелой сковородой по голове так, чтобы услышать глухой треск черепушки, оттащить бесчувственное тело на задний двор и прикопать под самой хилой яблоней. Хоть какая польза будет. Рамлоу прячет хищное лицо под маской приторного гостеприимства и предлагает чай, кофе, виски, да что угодно! - Не надо… ничего не нужно, спасибо! – Барнс явно не в своей тарелке, плюхается на стул, не поднимая глаз. - Значит, приехал старого друга повидать? – Брок знает, что издевается, но ничего не может с собой поделать. Лучше уж бить словами, за это хоть срок не впаяют. - Что?.. Да, я же говорил тогда в парке. - Ну вот, повидались. Он, правда, и не вспомнит о твоем визите. Так я расскажу. Что заезжал такой-то, но остаться не смог, торопился домой. Просил привет передавать и номер телефона записал, да только вот я в душе не ебу, куда запихнул эту гребаную бумажку. Стиви, конечно, огорчится, но, думаю, переживет. Баки молчит, но Рамлоу видит, как напрягаются грудные мышцы, облепленные малиновой толстовкой. Он догадывается, что тот крепко сжимает в кулаки упрятанные в карманы руки. Давай, вломи мне от души! Станет легче. Нам обоим станет легче! - А сейчас ты, «старый армейский приятель», свалишь отсюда в те ебеня, из которых вылез, и больше здесь не появишься! – Ну, выдай реакцию, иначе нахера ты сюда приперся!? - Что с ним? – наконец выдавливает из себя Барнс, и этот вопрос о многом говорит Броку. Он вспоминает Роджеровское «Мы», а потом «Занимаемся», а потом «Любовью». Слова, отчеканенные таким тоном, что усомниться в этой самой «любви» было невозможно. А он, Рамлоу, старый дурак, поверил, что все осталось в прошлом. - Вирус, просто вирус. Отлежится и будет как огурчик. – Весь пыл и яростный запал куда-то улетучивается, и внутри становится пусто, словно Брок превратился в воздушный шарик, из которого выпустили воздух. - Я могу… Я хотел бы посидеть с ним немного. Обещаю, что уйду до того, как Стив проснется. – В голосе Баки нет просящих нот. Он и не спрашивает разрешения, а берет свое. Хоть каплю, десять-пятнадцать жалких минут, но они принадлежат ему и Роджерсу по праву. А что Брок? Он же не зверь какой, чтобы крыситься и огрызаться. - Валяй, я пока кофе сварю. – И, отмахнувшись от сержанта, как от надоевшей мухи, отворачивается к плите. Рутина, командир, рутина – спасение! И рука не дрожит, насыпая в меднобокую турку бархатистый кофейный порошок. Три ложки – по полторы на брата для идеальной крепости. Сахар – непременно коричневый, с тонким карамельным запахом, и щепотка соли – секретный ингредиент. Так его учил один старый араб Юсуф, в чьем доме они с Джеком коротали неделю до переброски на очередное по счету задание. Вместо жаровни – глубокая чугунная сковорода, наполненная светлым кварцевым песком. «Как в пустыне, командир, помнишь?» - голос Джека звучит в голове так явственно, что Рамлоу оборачивается, на мгновение поверив, что тот стоит за его спиной и усмехается, кривя скуластое лицо. - Да блядь, хорош ныть! – мысленно прикрикивает Брок на самого себя и утапливает турку в хорошо прогретый песок. Из гостиной не доносится ни звука, но мужчина не сомневается, что эти двое - капитан и его сержантик – разговаривают. Без слов. Может, даже за ручки держатся. И насрать, что один в беспамятстве. Машинально он снимает первую светло-коричневую пенку (кёпюк, смешное слово, Брок никак не мог запомнить его, а Юсуф посмеивался и все повторял, повторял его для глупого американца. А много позже, после Джека, после увольнения, когда в руки Брока случайно попала эта самая турка, потемневшая и закопченная, не дававшееся слово само вдруг спрыгнуло с языка), и варит положенные 30 секунд, приподнимая турку над жаровней, не позволяя напитку убежать. Кухня наполнена ароматом, горьким, крепким, как сама жизнь. Наверное, это блядская старость, когда в голову лезут такие мысли. Настроившись на философский лад, Брок, словно древний мудрец, ловит свой дзен, аккуратно разливает кофе по чашкам и несет их в гостиную.