Lifehack: Help, Tips and Guidance how to improve all aspects of your life

С уходом Брока в доме становится удивительно тихо и пусто. Проводив хозяина, через лаз в кухонной двери возвращается пес и, ворча, укладывается на затертую полосатую лежанку в коридоре. Я понимаю выбор ее местоположения как никто другой – стратегическая позиция, с которой отлично просматриваются и кухня, и гостиная, и лестница на второй этаж. Будь я собакой, то тоже устроился бы именно здесь. Собственные мысли (Будь я собакой - живот можно надорвать!) смешат меня, и я впервые с утра искренне улыбаюсь, проходя в гостиную. Джеки настороженно вскидывается, но кусать вроде не собирается. - Хороший, хороший! – я машинально тяну руку погладить блестящую шерсть, но быстро вспоминаю про острые белые клыки и отшатываюсь. Пес фыркает, словно посмеивается над моей глупостью. Не сомневаюсь, мне стоило лишь дать ему повод, и одним укусом я точно бы не отделался. Но Стив же не кусается, и я смело склоняюсь над ним, прислушиваюсь к дыханию, трогаю прохладный лоб, упиваясь собственной свободой, и, будто назло Рамлоу, прикасаюсь целомудренным поцелуем к чуть приоткрытым розовым губам. Ха! Съел?! Спящая красавица (вот ведь прозвище, как только успело влезть в мою голову и укорениться в мыслях) просыпаться отказывается. То ли принц - не принц вовсе, то ли сказка не та. Заняться решительно нечем, и поначалу я бесцельно слоняюсь туда-сюда по гостиной, пока голова не начинает кружиться – дистанция ведь невелика. Любопытство, будь оно неладно, само выводит меня к лестнице на второй этаж. Деревянная с надежными широкими ступенями, покрытыми прозрачным лаком и стройным рядом лаконичных белых балясин. На стене, вдоль которой вытянулся вверх лестничный марш, только пара постеров в аккуратных серебристых рамках. Мы с Солдатом резонируем разочарованием, ведь это не личные фотографии, с которых по крупицам можно собрать столь драгоценную информацию о противнике. «Поднимайся! Осмотри второй этаж!» - шепчет он мне прямо в ухо, и я едва не подпрыгиваю на месте от неожиданности. Нет, я не псих, не слышу голоса в реальности, но трудно отрицать, что Солдат – мое альтер-эго, имеет надо мной определенную власть. Это своего рода инстинкт, вбитый на подкорку, внутренний голос, интуиция, шестое чувство – называйте, как пожелаете. Я послушно делаю шаг, ступая на запретную территорию. Здесь нет растяжек и мин-ловушек, нет зудящего чувства в основании черепа от прицела снайперской винтовки, никто не выскочит из-за угла, сжимая «калаш» в потных ладонях, но по ощущениям – все это есть в десятикратном размере. И когда тишину нарушает звук самолетного двигателя, я едва сдерживаюсь, чтобы не присесть, закрывая голову руками. «Дьявол, кончай вести себя как последний слюнтяй!». Наконец, лестница побеждена, и на меня, зажав сигарету в зубах, с насмешливой ухмылкой смотрит Клинт, мать его, Иствуд, с классического постера фильма «Хороший, плохой, злой». По пути наверх я миновал еще два подобных: «За пригоршню долларов» с хищно поблескивающим в лучах заката кольтом и обветренным лицом великолепного стрелка и «На несколько долларов больше», наполненный символикой вестернов под завязку. Тут тебе и неизменный Иствуд в дурацком пончо, пушка (куда же без нее?), красотка, злодей и рассыпанные монеты. Авантюрист; любит риск, но осторожный; самоуверенный (и не без причины), умеет обращаться с оружием, бескомпромиссный – эти черточки хозяина дома я старательно складываю в свою копилку – а вдруг пригодится? На втором этаже всего две двери, я толкаю ближайшую и оказываюсь в спальне. Обшитая деревом, наполненная светом, льющимся из двух окон, комната кажется мне, сменившему свою детскую с наклейками-созвездиями на потолке на казарму с рядами коек, застеленных одинаковыми серыми покрывалами, верхом роскоши. Небрежно брошенный на пол коврик с этническим узором из ромбов и полосок вызывает улыбку – я помню про постеры! Огромная кровать, словно призванная компенсировать узость армейских коек (а в том, что хозяин дома - бывший военный, я не сомневаюсь), доминирует в интерьере. На единственной тумбочке стопка книг и очки. Мне становится интересно, и я бесцеремонно перебираю толстые тома: Стивен Кинг «Бессонница» с загнутой в середине страницей вместо закладки, зачитанный до дыр «Робинзон Крузо» Дефо, сборник рассказов Брэдбери и что-то из современной беллетристики в кричаще-яркой обложке. Интересное соседство, надо сказать. Встроенный шкаф я замечаю не сразу – так ловко он замаскирован. Дверца открывается, не издав даже протестующего скрипа, и передо мной предстают полки, заполненные тщательно сложенными вещами. По соседству на штанге развешаны рубашки, свитера и куртки. Педант, с одеждой обращается аккуратно, любит шмотки, но не барахольщик, может позволить себе брендовые тряпки, но не злоупотребляет, знает меру. Предпочитает удобные и практичные вещи. Закрыв шкаф, я, сам не знаю зачем, возвращаюсь к кровати и лезу в ящик тумбочки. Но тут же закрываю его, а щеки уже полыхают огнем. Да, мои находки, вроде бы не должны смущать такого взрослого мальчика, но смущают ведь, хотя ничего такого в тюбике смазки и анальной пробке нет. Наверное, дело в том, что я сразу представил себе Стива, моего Стива. На этом траходроме, обнаженного, возбужденного, потирающегося напряженным членом о прохладные белоснежные простыни, пока Рамлоу почти грубо растягивает его тщательно смазанную задницу, готовя под себя. Я представляю себе (невольно, но как же сложно прогнать эти картинки из своей головы!) обожженные скользкие пальцы, ныряющие в еще сопротивляющуюся вторжению, узкую дырку, с губ Стива срывается всхлип. Он умоляет «Брок!», «Еще!», «Давай!», стонет «Хочу тебя!», кусает припухшие от неистовых поцелуев губы. А Рамлоу дразнит, вынимает и кружит у самого входа, разминая стиснутые мышцы. Блядь! Я вылетаю из спальни словно ошпаренный. Сердце неистово колотится, а в висках бешено стучит пульс. Я прижимаю к горящим щекам ладони – они ледяные и влажные. Блядь! Блядь! Блядь! Гребаное дерьмо! Переведя дыхание под отрезвляющим взглядом Иствуда, я ломлюсь во вторую дверь, за которой оказывается рабочий кабинет с библиотекой во всю стену. Книги мне больше не интересны, а вот бумаги на столе я перебираю с любопытством, но не нахожу ничего особенного: счета, уведомления из банка, неразобранные конверты с рекламными рассылками, пара типично мужских журналов да ежедневник, заполненный аккуратным убористым почерком. И я уже готов вернуться к Стиву, когда замечаю краешек фотографии. Она вложена между страниц ежедневника на манер закладки, и на ней Брок. Молодой и улыбающийся так, как сейчас и представить сложно – во все тридцать два зуба. Волосы по-армейски коротко стрижены, никакой пижонской длинной челки. Униформа «пустынный камуфляж», тактические ботинки с высокой шнуровкой. Я мог бы с закрытыми глазами описать недостающее снаряжение. Очень полезное умение, правда, Солдат? С ним рядом ухмыляется верзила с кривым носом, одетый как под копирку, словно они великовозрастные близнецы-братья. Друг, сослуживец. Живой ли? Края фотографии истрепаны, сама она складывалась пополам не раз и не два и едва сохраняет свою целостность. И я понимаю, что это, очевидно, самая большая ценность в этом кабинете. А еще – что тот, второй… Сглотнув, я бережно кладу снимок на прежнее место, закрываю дверь кабинета и спускаюсь к Стиву. В этот самый миг мне плевать, что он принадлежит другому, а не мне. Зато он живой! Он спит и дышит ровно и глубоко. Он дышит! Он жив! Рамлоу отсутствует всего-то пару часов, и возвращается как раз, когда мы с Роджерсом планируем прогуляться до туалета. Едва проснувшись, этот несносный гордец бескомпромиссно заявляет, что дойдет до уборной самостоятельно, но по факту не может сделать и шага. Я с готовностью подставляю свое надежное плечо, а Стив наваливается на меня. Так, словно два инвалида, мы преодолеваем расстояние до выхода из гостиной, когда входная дверь вдруг распахивается, являя нам хозяина дома. Втроем дело идет куда быстрее. Мы едва втискиваемся в небольшую комнатушку, в которой только толчок да крохотная раковина, и я спешно выхожу, оставляя Брока и Стива наедине. В конце концов, там они справятся и без меня. Потом, уложив Роджерса, Рамлоу отправляется готовить ужин, и я, дождавшись пока Стив провалится в беспокойный сон, присоединяюсь к нему на кухне. Дело находится и мне: пока Брок ловко режет куриное филе на аккуратные кубики, я, обливаясь слезами, мелко кромсаю хрустящие белые луковицы. А когда все это оказывается на сковороде и, разогреваясь в смеси сливочного и растительного масла, начинает источать божественный аромат, меня отправляют чистить картошку. Мы не разговариваем, если не считать беседой короткие команды, которые я получаю от хозяина дома. А, по случайности оказавшись вплотную друг к другу, тут же отодвигаемся, словно подвластные непостижимой силе отталкивания. «Не бойся, завтра я уеду, хочет этого Стив или нет!» - мне хочется сказать ему. – «Я не заберу его у тебя». Но я молчу. Молчит и Рамлоу. Несмотря на напряженность, повисшую между нами, я сметаю свою порцию ужина в один присест и осушаю любезно предложенную бутылку ледяного пива. Что делать дальше, я не представляю. Меня беспокоят разные мелочи: отсутствие личных вещей и зубной щетки, желание покурить и вопрос - где я буду спать, если в доме нет комнаты для гостей? Но Брок по-хозяйски решает все это одним махом – мне выдается комплект постельного белья, чистое полотенце и тревел-набор, состоящий из хлипкой зубной щетки, маленького тюбика пасты и крохотных флакончиков геля для душа и шампуня. С языка едва не срывается едкое «Как в пятизвездочном отеле!», но вслух я произношу лишь «Спасибо!». - Было бы за что! – бурчит Рамлоу и морщится, словно от зубной боли. – Отведем Стива наверх в спальню, и диван в твоем полном распоряжении. - Нет! – выдаю я раньше, чем успел подумать. – В смысле, может, не стоит его тревожить? Я прекрасно высплюсь и на полу. - Детка, – голос Брока звучит угрожающе, но в глазах плещется усталость. – Рано или поздно, но он в любом случае окажется в моей постели. Поэтому, будь ласков, не еби мне мозг! Что же мне остается? - Куришь? – я едва не подпрыгиваю от неожиданности, услышав хриплый голос из-за спины, и тело реагирует привычно, принимая защитную стойку. Роджерс наверху видит десятый сон, утопая в ослепительно белых подушках, словно в облаках, а я застилаю чужим постельным бельем чужой диван в чужом доме. На мне чужая футболка, в которую я покорно облачился после душа. При виде моей защитной позы Рамлоу криво усмехается и протягивает пачку сигарет, из которой я осторожно, словно проводя разминирование, вытаскиваю одну. - Хочешь, кури на кухне, но лучше на улице. – Брок выходит на крыльцо, и я следую за ним с ощущением, что настоящий разговор начнется именно сейчас. Облокотившись на перила, мужчина с наслаждением затягивается, выпуская в густые сумерки белый дым. - Зачем ты приехал сюда, мальчик? От волнения я не слышу, скорее домысливаю прозвучавший вопрос. - Какого хрена притащился? Три года прошло, а что между вами было? Одна гребаная ночь в палатке? У Стива другая жизнь, которую он по кусочкам собирает. Я много чего не знаю, он не болтлив. Но стоит посмотреть в его глаза, чтобы понять, что он сломлен, но борется. Улыбаться начал – мое достижение! - нормально, а не как чертова кукла. И тут ты являешься со своими чувствами. В жопу их себе засунь и проваливай, если и правда любишь его. Наболтай завтра херни и катись на все четыре стороны. И не вздумай сделать ему больно. Потому что потом больно будет только тебе. И это не из разряда метафизики. Ебало начищу, уяснил? Окурок, накрепко зажатый между пальцев, жжет мне кожу. Когда я успел докурить до самого фильтра? Внезапно меня охватывает жгучая ярость, словно кипятком окатывает с ног до головы. - Уяснил! – рявкаю я. – Только вот и ты уясни. Стив – не твоя собственность, и с головой у него все в порядке. Сможет решить, что ему нужно. Вот пусть и решает сам! Выберет меня – уж извини. А тебя – спорить не буду, свалю. Я стискиваю кулаки так сильно, что руки начинает сводить. Еще немного, и я его ударю! - Ладно-ладно, охолонись, солдат! От этого обращения у меня, как говорят, шерсть встает на загривке. - Я тебе не солдат, не детка! Меня зовут Джеймс Бьюкенен Барнс. Уяснил? – я почти рычу. - Тихо! Понял, не дурак! – Рамлоу примирительно поднимает руки над головой, а я отшатываюсь, больно впечатываюсь в стену дома. Потому что внезапно не могу, не могу видеть этого, этих вздернутых рук, развернутых ко мне, слепящих пронзительной белизной ладоней. Я спокойно сплю, не мучаясь кошмарами из военного прошлого, не вздрагиваю от громких звуков, контролирую свои рефлексы. Но этот жест, словно Брок сдается, срабатывает как триггер и что-то клинит в мозгу. Кажется, меня тошнит. Да нет, точно тошнит, буквально выворачивает наизнанку, и весь ужин оказывается на шершавых досках крыльца. - Блядь! – хриплю я. - Блядь! – вторит мне Рамлоу, замерший у перил. Наверное, он знает, что сейчас меня лучше не трогать, не подходить близко. - Ебучий ПТСР. Раньше никогда не крыло так, да? Мой желудок сокращается снова, а изо рта стекает одинокая струйка вязкой слюны. - Я все уберу… - я пытаюсь встать, и со второй попытки мне это удается. Ноги дрожат, того и гляди подведут, и я распластаюсь в луже собственной блевоты. Вот потеха-то будет! - Иди-ка лучше в дом и приведи себя в порядок. Здесь палубный настил. Окачу водой и дело с концом. – Брок все так же стоит, не двигаясь. Я стараюсь не смотреть на него. Мне стыдно. Так стыдно последний раз мне было, когда лет в тринадцать отец поймал меня за дрочкой над затертым до дыр Playboy, который ребята передавали в школе по очереди. Я отчетливо помню раздетую пышногрудую блондинку, соблазнительно раскинувшуюся поверх клетчатого пледа на сеновале. Помню изящный пальчик с выкрашенным розовым лаком ногтем, невинно прижатый к пухлым алым губам. Помню кружевную подвязку на молочном бедре. Помню, как открылась дверь в мою комнату. Помню изумленное, вспыхнувшее румянцем лицо отца. А потом разговор, во время которого стеснялись мы оба. И оба не знали, куда девать взгляд. Прямо как сейчас. Держась за стену, я захожу в дом и скрываюсь в крохотной уборной, где плещу в лицо ледяной водой и тщательно чищу зубы. На мое счастье, когда я выхожу, Брока в гостиной не наблюдается, потому что душеспасительной беседы я бы сейчас просто не выдержал. Мне надо обдумать все самому. Я удивлен и ошеломлен предательством собственного организма. Почему так? Почему сейчас? Я укладываюсь поверх пледа и долго лежу без сна, невольно прислушиваясь к каждому звуку. Господи, уймись, да не будут они трахаться сегодня! Я с такой силой тру глаза, что под сомкнутыми веками пляшут алые пятна. Спи, засыпай! Последнее, что я отчетливо помню – на моих наручных часах два ночи, а с улицы доносится глухое уханье совы. Мир не стоит на месте, не вращается вокруг меня. С этими мыслями я засыпаю, а через несколько часов наступает рассвет нового дня.